Игорь Стрелков — Грэму Филлипсу:  по характеру мне ближе безвестность, а не публичность (ВИДЕО) | Русская весна

Игорь Стрелков — Грэму Филлипсу: по характеру мне ближе безвестность, а не публичность (ВИДЕО)

Известный журналист Грэм Филиппс взял интервью у Игоря  Стрелкова. Публикуем распечатку наиболее интересных фрагментов беседы.

— О Вас ходят легенды. Как бы вы охарактеризовали себя сегодня?

— Я военный пенсионер, можно так сказать. Меня сейчас называют общественным деятелем. Отчасти это верно — выступаю с интервью и заявлениями, которые касаются общественно-политической жизни страны. А касательно всего остального: ну да, ветеран целого ряда военных конфликтов и историк по образованию. Бывший спецслужбист. Как у нас говорят, бывших не бывает, но тем не менее, действительно, я давно в отставке, в запасе и никакого отношения к спецслужбам России сейчас не имею. И во время похода на Донбасс тоже не имел никакого отношения.

— Расскажите кратко свою биографию?

— Родился в Москве в семье инженеров, в семье с большими военными традициями. У меня оба деда были кадровыми офицерами, участниками боевых действий, удостоены боевых наград. И отец и мать у меня закончили авиационный институт, где и познакомились. Отец работал в оборонной промышленности — конструировал двигатели для военных ракет. Он скончался достаточно давно уже. Мать жива, на пенсии. Она работала также в конструкторском бюро гражданской авиации.

Мои предки воевали в Первую мировую войну и даже участвовали в Гражданской, причем не совсем понятно, на какой стороне. В связи с тем, что в советские годы информация об этом в семье не распространялась, я достаточно мало знаю. Своих предков знаю только до пятого колена, чем занимались, где жили, но это достаточно скудные сведения. Как я понимаю, в Англии наверное каждая семья может отсчитать 10–15 поколений предков. Очень многие семьи имеют глубокие традиции.

— Какие предметы вы любили в школе?

— Я гуманитарий, причем достаточно жесткий, если можно так выразиться. Всегда хорошо успевал по гуманитарным наукам, по точным — весьма посредственно. Учился на средние баллы. Но по истории, литературе имел отличные оценки. Соответственно, и после окончания школы выбрал себе гуманитарную профессию — поступил в историко-архивный институт на факультет архивного дела. Успешно его закончил. Интересовался историей Гражданской войны, последним периодом Имперской России, монархией. Позже всерьез увлекся событиями Второй мировой войны. В целом же всегда наиболее интересовался военной историей.

— Как началась ваша карьера как солдата?

— Моя солдатская карьера началась в 1992 году, когда я защитил диплом. Страна пребывала в состоянии полного развала. Я понимал, что в роли историка-архивиста у меня нет никаких перспектив на тот момент. Хотя некоторые мои товарищи стали впоследствии достаточно известными учеными и написали монографии. Но поскольку я человек социально активный, в той бурлящей ситуации меня работа в архиве или преподавателем истории в школе не особенно увлекала. Могу смело сказать, что я и тогда был таким же патриотом своего народа, поэтому естественно не мог оставаться в стороне от того, что происходило.

Еще весной, услышав про Приднестровье, мы с другом решили, что, как только я защищаю диплом, мы выдвигаемся туда добровольцами.

14 июня 1992 года я защитил диплом, а 16 я уже был в Приднестровье. Мы к этому готовились и приехали туда с собственными трехлинейными винтовками, с запасом патронов, с полным снаряжением. Полтора месяца я там провоевал, получил боевое крещение, хотя опыт был ограниченный. Всего несколько стычек, которые произошли в Бендерах, в которых я участвовал. Мой друг, к сожалению, в одной из них погиб.

— Сейчас у вас очень много доброжелателей, вы герой. Как вы сами относитесь к такому статусу?

— Этот статус меня не то чтобы угнетает, но я отношусь к нему с большим скепсисом, поскольку моя популярность в значительной степени возникла в результате приписывания мне средствами массовой информации каких-то суперподвигов и сверхспособностей, которых у меня нет. В значительной степени мою славу создали СМИ, а  я не очень люблю публичность, и только постепенно начинаю к ней привыкать. По долгому опыту в спецслужбах, да и вообще по характеру, мне ближе безвестность.

Я привык участвовать в серьезных делах и мероприятиях, но эти операции никому не были известны и никто о них не знал. Поэтому, даже когда я получил совет  снять маску, находясь на Донбассе, для меня это было очень серьезным моральным испытанием. Я, в общем-то, не собирался этого делать, полагая, что наша задача — выполнить работу, как в Крыму. Там никто не знал, чем я занимался. Там, правда, моя работа носила более технический характер, но моя лепта в крымских делах и мероприятиях тоже есть. Дело велось в анонимных условиях, хоть мы порой и попадали в какие-то кадры случайно. Никто не знал мою настоящую роль. То же самое я рассчитывал совершить и на Донбассе. Если бы там были такие яркие лидеры как Аксенов или Чалый, которые реально сделали значительную часть событий, то полагаю, я остался бы при них так же неприметным советником.

— На русской стороне есть множество ваших сторонников, а на украинской — напротив ненавистников, на этой почве раздаются обвинения в том, что вы участвовали в так называемой Вышеградской резне…

— В Вышеград я попал после событий, которые там происходили весной 1992 года. Я туда попал 1 ноября. Соответственно, все основные зачистки, которые там были с обоих (!), подчеркиваю, сторон, уже состоялись. Там сначала мусульмане резали сербов, потом сербы резали мусульман. Там все друг друга резали, — это я прекрасно знаю. И то, что на сербов вешают всех собак, вовсе не значит, что остальные были ангелами с крылышками. Кто где победил, тот там и резал.

Но я в этнических чистках никаких не участвовал. Я не знаю, как бы я поступил, если бы попал туда в период этих чисток… Я участвовал в войне как рядовой боец. У нас были разведывательные поиски, постоянные стычки, как правило незначительные, постоянные перестрелки с противником.

— Охарактеризуйте своих боевых товарищей: Моторолу, Павла Губарева…

— Ну, Губарев  не воевал, но он оказывал помощь, работал у нас в мобилизационном отделе еще в то время, когда в Донецке я возглавлял зачаточное министерство обороны. А что касается Моторолы — он великолепный солдат. Его уровень — это взвод-рота. Меня тут упрекали, что я принижаю его заслуги. Ничего подобного. Он герой и отличный воин. Другое дело, что его уровень, на мой взгляд, это максимум — ротный. Я не знаю, как он сейчас командует батальоном. У меня он командовал взводом, затем ротой, потом снова взводом.

При этом он человек, который идет вперед, не боится, постоянно был под огнем, при мне, по крайней мере. Регулярно я видел в его каске и бронежилете осколки. Я знал, что он сам их туда не втыкал. Он был в Семёновке, в самом горячем участке обороны Славянска. Я его сам подбирал в свою группу в Симферополе перед тем как мы готовились переходить границу. Я сразу обратил на него внимание как на перспективного солдата.

— А как вы сейчас получаете информацию о происходящем на Донбассе? Просматриваете новостные ресурсы? ТВ?

— Я получаю сведения в основном от людей, которые со мной служили. Многие из них в отставке, то есть выдавлены с Донбасса.

— А вы скучаете по Донбассу?

— Трудно объяснить это чувство. Я считаю, что я несу ответственность за то, что там происходит. То есть я не могу забыть это, как некий этап своей жизни, пройти и захлопнуть дверь. Пока на Донбассе идет война, я несу косвенную ответственность за то, что там случилось. За все жертвы, за все разрушения.

— Приходя в Славянск, вы ожидали, что впереди будет реальная война?

— Я ожидал, что повторится крымский сценарий, что после тех заявлений, которые сделали руководители страны, Россия продолжит успешно начатое наступление и воссоединит земли, которые ей исконно принадлежали. Надеялся, что будет восстановлена историческая справедливость, что будет восстановлен утерянный в 1991 году суверенитет, что Москва перестанет оглядываться на  шипение со стороны Запада и станет на путь восстановления великой мировой державы.

— Что произошло с Пономаревым? У прессы есть много версий по этому поводу. Я был лично знаком с этим человеком.

— Пономарев перестал соответствовать тем надеждам, которые на него возлагались. Он стал рассматривать город как свою вотчину, начал совершать неблаговидные действия. Фактически под своей охраной создал бангруппу. Кроме того он регулярно употреблял наркотики. По этой причине я счел необходимым его просто изолировать. Никакого желания этого делать у меня не было, учитывая, что сам я совершенно не собирался заниматься гражданской властью. Был полностью сосредоточен на военных вопросах. Тащить на себе гражданскую администрацию — было для меня непосильной нагрузкой, просто несвойственной. Я ничего не понимаю в гражданских вопросах. Поэтому, если бы у меня была возможность оставить Пономарева на его посту, я бы так и поступил. Я предпочел опираться на местную милицию, чем на бесконтрольные охранные структуры Пономарева. Сначала я разоружил его группу охраны и приставил к нему свою охрану. А потом, когда он взялся за свое по новой, просто изолировал его, посадил под домашний арест. По законам военного времени он в принципе заслуживал военно-полевого суда, не стану открывать всех подробностей, не считаю это нужным, — но учитывая его медийную известность и понимая, что военно-полевой суд в лучшем случае его отправит на рытье окопов, я решил его просто изолировать. А на его нынешние нападки я совершенно не собираюсь отвечать.

— Как к вам относилось гражданское население Славянска?

— Нас встречали радостно и относились очень лояльно. Я ходил по городу, разговаривал с людьми, готов был принять любых. Ко мне мог пройти любой человек в городе. Была всего одна попытка митинга — человек 10–15 недели за две до нашего выхода из города вышли с требованием: уходите, чтобы нас не обстреливали! Митинг проходил перед зданием СБУ, где находился наш штаб, командный пункт номер один. Достаточно было того, что я вышел и крикнул, что сейчас всех арестуют. Тут же все разбежались. Видимо, люди верили, что я могу всех арестовать. Ну и правильно. Военная власть должна быть жесткой. В условиях осадного положения, в котором практически находился Славянск, я считаю, что мы минимально применяли силу в отношение гражданского населения. Но этого и не требовалось — люди нас поддерживали. Немногочисленные враждебные элементы естественно испытывали определенное давление с нашей стороны.

— До выезда из Славянска вы делали видеообращения, в духе SOS….

— Я вынужден был так поступать: налаженного тыла у нас не было. Не хватало оружия, боеприпасов, добровольцев. Тыл только-только начал устраиваться к моменту нашего выхода из города. Все приходилось формировать с колес. У нас не было никаких готовых структур. Людей приходилось подбирать не тех, кто годился на эти роли, а кто был. Поэтому зачастую на некоторые должности попадали люди не вполне соответствующие им ни по квалификации, ни по морально-этическим данным. Особенно остро не хватало командиров — причем всех уровней: от взвода до роты и батальона. Не хватало штабных работников, их в принципе не было, тыловиков, снабженцев. Поэтому брали и назначали тех, кто попался под руку.

— Был ли эффект от ваших обращений?

— Помощь поступала. После того, как мы сделали ряд обращений в мае, усилился поток добровольцев.

— Какова точная причина выхода из Славянска?

— Город был практически полностью окружен. До замыкания кольца оставались считаные часы, может быть максимум сутки. Все зависело здесь от расторопности украинских войск. А для сидения в осаде у нас не было боеприпасов. Боеприпасов хватало к стрелковому оружию, но практически не было артиллерийских. Я на память помню все цифры. Уже много раз их называл. На тот момент у нас было девять минометов. На них на всех было 67 мин. То есть меньше чем по 10 штук на орудие. На два исправных танка у нас было полтора боекомплекта. На БМП у нас было по два боекомплекта, а у нас их всего было 4 штуки БМД и БМП. На две исправных НОНы было по одному боекомплекту. Противотанкового вооружения практически не было. А его качество было такое, что во время боев за Николаевку ни один из имевшихся одноразовых гранатометов не сработал. ПТУРы, которые у нас были, срабатывали — один из трех/четырех. При таких данных город бы стал для нас ловушкой. Нас бы сначала долго расстреливали артиллерией. Причем, штурмовать бы нас не стали. Нас бы просто долбили, разрушали город, как сейчас рушат Донецк и Горловку. А потом бы нам все равно пришлось прорываться, только уже через минные поля и подготовленные позиции противника. Это привело бы к гибели основной части людей во время прорыва. А славянская бригада была бы разгромлена.

— С высоты сегодняшнего дня, как вы считаете: все ли вы сделали правильно?

— Я несколько дней думал о том, что город нужно оставить. Но до последнего момента надеялся, что нам все же подбросят необходимое вооружение. То что до нас доходило, составляло мизер по сравнению с тем, что нам требовалось на удержание города и сохранения коридора. Кроме того, надо понимать, что я защищал не только Славянск. Фактически, подчиненные мне подразделения контролировали Краматорск, Константиновку, Дружковку. Действовали в районе Северска. Мне подчинялся на тот момент Мозговой, который удерживал Северодонецк и Лисичанск. ТО есть весь северо-западный фас фронта (собственно, нигде больше фронта и не было). И везде ситуация складывалась негативно.

Одновременно с прорывом через Николаевку противник бросил моторизованную колонну сразу на Артемовск. И в ночь, когда мы выходили из Славянска (об этом я уже узнал в Краматорске) противник разогнал нашу местную комендатуру, у меня там было всего 30 человек, соединился с гарнизоном базы, которая в Артемовске находилась, и фактически угрожал нас отрезать от Горловки уже намного южнее. Намечалось второе кольцо окружения. И оно было бы неизбежно замкнуто через два-три дня. Краматорск также обстреливался ежедневно, также были попытки его охвата со стороны Дружковки-Константиновки. Таким образом, удержание Славянска с военной точки зрения теряло всякий оперативный смысл.

Понимая, что в гражданских войнах моральный фактор имеет огромное значение, я колебался с решением о выводе, до последнего надеясь на помощь с большой земли. После того как все надежды были исчерпаны, мне оставалось только следовать военной науке и в срочном порядке осуществлять вывод войск.

Уверен на сто процентов, что решение было правильным и нисколько в нем не сомневаюсь. Даже если все будут считать иначе, мое мнение останется прежним.

— Сейчас вам больно смотреть на оккупированный Славянск?

— А что вы хотите от оккупированного города. В оккупированном Славянске, когда его занимали гитлеровцы, тоже не висели советские флаги. Там тоже висели гитлеровские флаги, а население сгоняли на мероприятия в поддержку изуверских властей. Люди не могут быть героями ради того, чтобы просто продемонстрировать свою верность России. И не нужно это. Я общаюсь с харьковчанами и одесситами, жителями Запорожья, и говорю им, что не надо подставляться, пока нет реальной готовности России идти вперед. Не нужно бессмысленного героизма, за который можно оказаться в тюрьме.

— Как выстраиваются ваши отношения с Президентом Путиным?

— У меня нет никаких отношений с Путиным, потому что я его ни разу в жизни не видел, и ни разу с ним не разговаривал. У меня сложное отношение к Президенту. Но, тем не менее, я его уважаю как правителя. Считаю, что я должен его поддерживать. Потому что если он будет свергнут, то в России начнется смута, которая приведет к повторению украинских событий, только помноженных в десятки раз по шкале насилия. Путин сейчас легитимен и для народа, и для чиновничества. Замены ему нету. Даже если он совершает ошибки, это не значит, что против него нужно выступать. Я абсолютно не согласен с той политикой, которая проводится под эгидой Президента в Новороссии, но считаю недопустимым в ситуации, когда на него оказывается беспрецедентное давление с Запада, лить воду на мельницу международного сообщества, от которого он фактически получил черную метку.

Facebook Twitter ВКонтакте Одноклассники ВКонтакте Telegram RSS