Девушка под фонарём и девушка на крутом берегу | Продолжение проекта "Русская Весна"

Девушка под фонарём и девушка на крутом берегу

Загадка строк, объединяющих US army с вермахтом, а Советы с Православием

Взять перо меня побудил Сергей Чапнин, бывший редактор «Журнала Московской Патриархии». Впервые после своей отставки откровенничая перед «Росбалтом», он поделил православных русских на агнцев и козлищ.

Первые «не мыслят себя в отрыве от европейской христианской цивилизации», а вторые практикуют «гибридную религиозность, возрождая и православные традиции, и советские», что «по сути православием не является» — «Расцвет советского блокирует формирование новой православной идентичности».

Споры о том, как должен современный русский относиться к советскому прошлому — предать его анафеме или принять как наследие предков — не утихают. Так же, как и споры о том, где нам искать опору для Веры: у себя или в Европе. Точка зрения Чапнина достаточно популярна: в то время как безбожный «совок» вырвал наши христианские корни, Европа сохранила традицию. Так ли это? Предлагаю взглянуть на проблему через призму культуры.

Каждое общество имеет свой культурный код, который определяет его облик, подобно тому, как облик человека определяет код генетический. Культурный код задаётся отнюдь не политическими лозунгами, не официальными доктринами и — да простят меня пастыри всех конфессий! — не частотой походов в культовые заведения. Возьму смелость утверждать, что самой верной приметой культурного кода являются любимые песни. Те песни, которые люди с охотой поют и слушают, которые продолжают звучать внутри них даже в абсолютной тишине.

Особое место в расшифровке культурного кода общества занимают песни военных лет. Оказавшись перед лицом смерти, готовясь в любую минуту отправиться в неведомый мир иной, люди выделяют самое ценное, что существует в их родном мире. Что оказывается такой ценностью высшей пробы? Как ни банально звучит, это наша способность любить. Главными песнями на войне становятся песни о любви.

Советские песни военного времени до сих пор живут в русском репертуаре: «Катюша», «Синенький скромный платочек», «Землянка», «Тёмная ночь», «Жди меня, и я вернусь»... Гораздо меньше известно, что пели по другую сторону фронта. А там бесспорным хитом Второй мировой стала солдатская песня на стихи Ганса Ляйпа — «Лили Марлен».

Что зарифмовано в наших фронтовых строчках — общеизвестно. На первый взгляд, «Лили Марлен» — песня о тех же самых чувствах: ушедший на войну солдат тоскует об оставленной девушке. О тех же самых, да не совсем...

Во всех русских военных песнях либо открыто звучит, либо легко угадывается обращение к прежнему мирному времени, когда между разлучёнными людьми существовала семейная или романтическая предсвадебная, но в любом случае прочная, надёжная связь. Сюжет «Лили Марлен» связан с мимолётным знакомством, совершившимся уже на военной службе, перед казармой, у фонаря («Vor der Kaserne, vor... eine Laterne»). Изначально стихотворение даже носило двусмысленное название «Девушка у фонаря», и эта двусмысленность скользит через весь текст. Так, пока герой находится на фронте, фонарь его уже забыл, а девушку почему-то видит каждый вечер («Deine Schritte kennt sie Alle Abend»). Не странно ли, что она там делает, у казармы с новобранцами, пока герой воюет вдалеке? Русская-то Катюша выплёскивает свою тоску не перед окнами у молодых парней, а на высоком крутом берегу, вдали от посторонних глаз.

Конечно, нет большого греха молодому солдату влюбиться в девчонку, которую он случайно встретил в увольнительной перед отправкой на фронт. Но ведь в пекле Второй мировой жарились в основном не безусые юнцы, шагнувшие в строй сразу из-за школьной парты. Большинство призывников составляли зрелые женатые мужчины, которых тотальная война выгребла из семей без остатка, вплоть до пятидесятилетних ветеранов. Им, пожалуй, должна быть ближе песня о женщине, которая «вытирает слезу у детской кроватки», но нет — культовой фигурой вермахта стала именно девушка, стоящая под уличным фонарём.

В Германии эти строки пользовались, если применить знакомый штамп, именно всенародной любовью. Чуть ли не каждая дивизия имела свой римейк «Лили Марлен», переделанной применительно к местным условиям. Когда Геббельс попробовал запретить песню «за упаднические настроения», солдаты завалили рейхсканцелярию письмами с просьбой вернуть на радио любимый хит. Под петицией подписался даже «лис пустыни» Эрвин Роммель. В результате цензура сдалась, и сам фюрер объявил исполнительницу песни Лале Андерсен достоянием немецкой нации.

Разительное отличие немецкого фронтового шлягера от русских военных песен — там не звучит обратный душевный отклик, там покрыта мраком неизвестности внутренняя личность самой девушки. Если наш боец «письма твои получая, слышал твой голос живой», то в немецком сюжете герой говорит лишь о собственных переживаниях: как он, не боясь гауптвахты, хотел остаться с Лили, и как ему было хорошо, когда он, не стыдясь прохожих, тискал свою избранницу на виду у всех («Das wir so lieb uns hatten... alle Leute soll’n es sehen»). Об ответных чувствах нет ни слова. В песне не найти признаков взаимно любящего «Мы», всё место занимает только томящийся «Я», а партнёрша присутствует лишь как красивый бессловесный манекен для получения сладких ощущений.

Советская военная лирика, напротив, не вспоминает ни про прелестную походку («schönen Gang»), ни про чувственный рот оставленной подруги. Здесь в центре внимания душевный порыв девушки к сражающемуся воину — «песня, летящая за ясным солнцем вслед», переданный на память «заветный платочек», её переживания и её неумолчное обещание новой встречи. Если немецкий фронтовой шлягер — это монолог о прекрасном женском теле, то наши песни — диалог с прекрасным женским сердцем.

Что можно ожидать от романа, воспетого в «Лили Марлен»? Конечно, герой Ганса Ляйпа сомневается: «если со мной приключится беда, кто будет стоять с тобой под фонарём?» Это третье, и, пожалуй, главное отличие от русских фронтовых баллад. В наших песнях, напротив, звучит гимн женской верности, побеждающей смерть: «Верю в тебя, дорогую подругу мою. Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила», «Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви», «Как я выжил — будем знать только мы с тобой. Просто ты умела ждать, как никто другой».

Можно долго искать причины Русской Победы, подсчитывать число танков и самолётов, оценивать экономические потенциалы воюющих блоков, но мне кажется, что достаточно прослушать фронтовые песни, чтобы понять, кто был обречён победить. Одержать верх была обязана не та сторона, чьи солдаты рассчитывали лишь полтергейстом восстать из могилы, чтобы маячить в тумане у места минувших встреч, а та, чьи воины шли в бой «за... родных, желанных, любимых таких» с уверенностью, что в бою с ними «ничего не случится», если дорогая женщина «ждёт и не спит у детской кроватки». Победить должен был боец, убеждённый, что далёкая Она наверняка сбережёт любовь, если Он сумеет сберечь родную землю.
Не уклонились ли мы от поставленного в начале статьи вопроса? Собрались говорить о христианстве и Советах, а углубились в военную лирику. Что же, настала пора вернуться к заявленной теме.

Какой культурный код скрыт в советских фронтовых песнях? Нет нужды доказывать, что он имеет стопроцентно христианскую природу, воспевая те ценности, которые составляют основу Православия: верность, целомудрие, самоотверженность, жертвенную любовь. В этих песнях нет ни тени материалистической доктрины. Комиссары сбили маковки с церквей, но не посмели затронуть ценностный фундамент православного мира.

Революционные катаклизмы ни на йоту не изменили прежних русских представлений о грехе и добродетели. Культурный код советского общества во всех своих проявлениях оставался христианским. Не случайно даже современные католические пресвитеры, чтобы уберечь своих детей от разлагающего влияния масс-культуры, рекомендуют к просмотру советские мультфильмы, а не продукцию Голливуда.

Столь же очевидно, что культурный код «Лили Марлен» весьма далёк от христианского идеала, хотя эта песня и обрела популярность в Европе сороковых годов, внешне вполне ещё церковной, не пережившей ни большевицких религиозных гонений, ни либерального религиозного посмеяния. Для полноты картины стоит добавить, что само название шлягера родилось из объединения сразу двух имён — продавщицы Лили и медсестры Марлен, с которыми крутил фронтовые романы Ганс Ляйп. Словом, появление такого шедевра было бы нравственно оправдано где-нибудь в Кабуле или в Каире, но отнюдь не в сердце христианского мира.

Можно возразить, что «сердце Европы» в тот момент было нездоровым, что Германия была заражена фашизмом, и по песням вермахта нельзя судить о европейской культуре в целом. Но к «Лили Марлен» такой аргумент неприменим. Популярная мелодия с лёгкостью перемахнула через линию Западного фронта, завоевав воображение английских и американских солдат так же, как годом ранее немецких. В 1942 году про «девушку под фонарём» распевали уже в королевских ВВС и в войсках Эйзенхауэра, да так часто, что понадобилось срочно перевести шлягер на английский, чтобы не подрывать патриотизм томми и янки культурной диверсией противника.

В американском эфире исполнение песни монополизировала тёзка героини, немецкая эмигрантка Марлен Дитрих (как раз благодаря Дитрих хит приобрёл мировую популярность и начал ассоциироваться с её именем). Только за годы войны «Лили Марлен» была переведена на два десятка европейских языков в обоих враждующих лагерях и может считаться символом культурного единства Западной цивилизации, сохранявшегося вопреки перерезавшим Европу окопам Второй Мировой.

Что же получается в сухом остатке, если отжать воду из сделанных тут рассуждений?

Никакого гибридного мировоззрения при соединении православной и советской традиции не возникает. Если счистить политическую кожуру и обнажить нравственное ядро народа, русская культурная традиция в ХХ веке не прерывалась и сохраняла христианскую природу, христианское представление о добре и зле, о грехе и об истине. Большинство русских чувствует это единство и без труда вмещает в своё сердце и подвиг комсомольцев-панфиловцев, и подвиг соловецких новомучеников. Нам не требуется формировать никакой «новой православной идентичности», если в культурном коде сохранилась неизменная, вечная идентичность Святой Руси.

Гибридным является как раз европейское мировоззрение, мучительно пытающееся совместить свои христианские корни с гедонистическими плодами и тщетно разыскивающее настоящую любовь в тумане под фонарём.

Facebook Twitter ВКонтакте Одноклассники ВКонтакте Telegram RSS