Ловушка мегаполиса. Повторит ли Россия судьбу Византии? | Продолжение проекта «Русская Весна»

Ловушка мегаполиса. Повторит ли Россия судьбу Византии?

Византия и Россия — две православные цивилизации, мать и дочь. Мы унаследовали из Восточной Римской империи не только православную веру, но также многие черты политического и общественного устройства.

Мы так же, как граждане Второго Рима, привержены этническому равенству и не вели захватнических войн с целью эксплуатации других народов в пользу доминирующей нации (каковых примеров в избытке предлагает история Западной Европы). Скорее, наоборот, и русские, и византийцы предпочитали покупать лояльность окрестных народов разнообразными формами экономических дотаций.

Для нас так же, как для жителей Константинополя, огромную роль играла универсальная государственная идея — все важнейшие социальные конфликты вспыхивали вокруг споров о великой священной цели, будь то борьба иконопочитателей с иконоборцами или борьба белых с красными.

Но есть между двумя родственными цивилизациями существенные отличия. Они бросаются в глаза при самом поверхностном первом взгляде, стоит только сличить исторические карты.

Сторонний наблюдатель с лёгкостью заметит, что Византия за всю свою долгую жизнь — около одиннадцати веков — не росла территориально. Унаследовав восточную половину Римской империи площадью около трёх миллионов квадратных километров, Константинополь боролся почти исключительно за удержание своей родовой вотчины, уступая наседающим врагам область за областью и лишь изредка переходя в контрнаступления, — что завершилось драматическим сжатием империи до размеров собственной столицы.

Напротив, Русь за одиннадцать доступных наблюдению веков своего существования почти непрерывно росла, занимая новые земли даже во времена монголо-татарского ига. В итоге русское родовое гнездо, занимавшее менее одного миллиона квадратных километров на берегах Днепра и Ильменя, раздвинулось в годы имперского максимума (с конца девятнадцатого до конца двадцатого века) до двадцати двух с лишним миллионов км².

С первых лет своего существования Византия была цивилизацией центростремительной. «Все дороги ведут в Рим», — эта старая пословица для Второго Рима ещё более характерна, чем для первого. Роскошная, величественная, прекрасно отделанная, помпезная столица на берегах Босфора покоряла и манила к себе.

В представлении средневековых обитателей восточного средиземноморья только Константинополь и был настоящим городом, все остальные населённые пункты не вполне заслуживали такого названия. На вопрос «Куда ты едешь?» собравшийся в столицу житель Фессалоник, Никомедии или Кесарии отвечал просто: «В город». По-гречески эта фраза звучала как «Ис тен полин» («ис» — указывающий направление предлог, «тен» — определённый артикль, «полин» — винительный падеж слова «полис»). Отсюда возникло арабское называние Константинополя «Истанполин», превратившееся позднее в турецкое «Истанбул».

Мечтой любого ромея (подданного Византийской империи), будь то грек, армянин, славянин или сириец, было попасть в город, попасть «ис тен полин», стать жителем столицы, чтобы любоваться видом грандиозного Августеона, присутствовать на гонках спортивных колесниц, зарабатывать на торгах Галаты, участвовать в пышных праздничных шествиях. Год за годом, поколение за поколением сюда стекались искатели счастья с окраин империи, самые дерзкие и упорные провинциалы из глубинки. Константинополь в то время стал крупнейшим городом мира (по крайней мере, к западу от Гималаев).

Но, вместо того, чтобы осваивать новые земли, продвигаться в малозаселённые просторы азиатских степей и африканских пустынь, цвет византийской нации концентрировался на крошечном пятачке, в тесных каменных кварталах между Босфором и Золотым рогом. Вместо того, чтобы закладывать города на берегах Чёрного и Красного морей, самые сильные, предприимчивые, талантливые люди Византии закладывали за воротник в тавернах столицы, наслаждаясь её богатством и роскошью. Это сибаритское существование вело к моральному разложению национальной элиты и, в определённой мере, к физическому вырождению. Речь в данном случае не о генетической деградации от пьянства, а об очень вероятном снижении рождаемости.

То, что рождаемость в мегаполисах стабильно ниже, чем в глубинке, — общеизвестный тезис. Обычно большие города отличаются высоким уровнем безбрачия, бездетности и даже нетрадиционных пристрастий. Похожие явления — угнетение плодовитости при скученном обитании — наблюдаются у разных видов живых существ, это подтверждено множеством биологических экспериментов. И хотя прямые параллели между человеком и животными не всегда выглядят уместными, похоже, что эффект тесноты угнетает Homo Sapiens не меньше, чем какую-нибудь мышь или плодовую мушку.

Материальные преимущества, которые дарует столица и которые в средние века должны были вести к снижению детской смертности от недоедания, полностью компенсировались отрицательными эффектами средневекового мегаполиса, прежде всего — рисками пожаров и эпидемий. Уберечься от чумы в одинокой деревеньке гораздо проще, чем в урбанизированной зоне, — особенно в отсутствие современных водяных фильтров, ассенизационных полей и хлорирования водопроводов.

Таким образом, самые сильные, самые энергичные византийцы, пробивавшиеся из провинций в столицу, должны были оставлять меньше потомства. Не исключено, что тут мы имеем дело с угасавшей из века в век пассионарностью, генетической склонностью к волевым, решительным действиям. Пассионарии оставляли меньше детей, чем равнодушные, и равнодушие из поколения в поколение нарастало. Столица, как чёрная дыра галактики, поглощала всё новые волны людской энергии. Пассионарии приходили туда, не оставляли потомства, замещались новыми волнами провинциалов — провинция ещё более оскудевала волевыми людьми. Но именно они, не сумевшие пробиться в великий город, формировали следующее поколение. Такой цикл повторялся многократно, пока энергетический центр империи не был окончательно размыт. В конце концов, когда Мехмед Второй осадил Константинополь в 1453 году, в почти миллионом городе набралось едва ли несколько тысяч добровольцев, чтобы сражаться на стенах (для сравнения, столетием позже в Пскове, осаждённом Стефаном Баторием, сражались все, от мала до велика).

Соглашусь, что учение Льва Гумилёва о распространении и угасании пассионарности — не более чем романтическая гипотеза, никак до сих пор не доказанная. Но она точно так же никак не опровергнута, а с точки зрения современной генетики выглядит вполне логичной. Поэтому кажется вполне приемлемым объяснять упадок Константинополя через угасание волевого духа нации в роскошной и тесной столице. По меньшей мере, очевидно то, что если главное стремление народа направлено не к окраинам, а к столице, трудно ожидать пространственного роста страны.

В России до недавних пор всё выглядело по-другому. Россия была цивилизацией центробежной. Наши предки тянулись не к столицам, а отправлялись на освоение новых земель. Это грандиозное движение было одной из причин русского демографического взрыва, благодаря которому во втором тысячелетии по Рождеству Христову русские входят в тройку самых быстро растущих народов мира (вместе с англосаксами и испанцами). Нетрудно заметить, что наши соседи по вершине планетарного демографического рейтинга тоже освоили огромные территории, только не в Евразии, а в Новом Свете.

Но в двадцатом веке ситуация резко переменилась. Главным магнитом, притягивающим русских переселенцев, стала Москва. Наша столица словно достигла критической массы, формирующей гравитационное поле миграции на пространстве всей страны. Миграционный прирост московской агломерации уже превышает миграционный прирост всех остальных регионов, вместе взятых. Напротив, вековое русское движение на Север и Восток с конца двадцатого века прекратилось. Вот уже три десятилетия наблюдается отток жителей с европейского Севера, из восточной Сибири и Дальнего Востока. Население этих дальних окраин России за указанное время сократилось более чем на пять миллионов человек, и примерно на столько же увеличилось население московской агломерации.

Несмотря на благополучную с виду статистику, свидетельствующую, что рождаемость в Москве превышает смертность, эти цифры обманчивы. Приличная рождаемость обеспечена не большим числом детей в расчёте на женщину, а большим числом молодых женщин (и мужчин), стекающихся в Москву со всех концов великой страны, прежде всего из соседних областей центральной России. Печальные демографические показатели всех окружающих Подмосковье регионов — обратная сторона этой медали. Молодёжь Твери, Владимира, Тулы, Смоленска массово покидает родные места ради столичной карьеры, годами мыкается по общежитиям и съёмным квартирам, надолго откладывает рождение детей. В результате на одну жительницу Москвы приходится меньше потомков, чем на одну провинциалку. Самые энергичные, упорные, волевые россияне, решившие побороться за место под солнцем в политическом центре державы, попадают в демографическую ловушку.

Сегодня на одну москвичку приходится усреднённо 1,5 детей, в то время как на одну сибирячку — около 2,0. Это очень похоже на эффект тесноты — там, где люди живут свободнее, они при прочих равных условиях рожают больше. Правда, с виду разница не так уж и велика. Но на долгой дистанции даже такая небольшая разница в воспроизводстве может иметь роковое значение. Особенно если сравнить с актуальными цифрами наших ближайших соседей: Европа — 1,5–1,7; Восточная Азия (Китай, Корея, Япония) — 1,5 -1,6; Иран — 1,9; Турция — 2,1. Всё достаточно очевидно: принимаем московскую модель рождаемости — проигрываем и отстаём, принимаем сибирскую — выходим в лидеры.

Переход к центростремительному типу цивилизации, нацеленному на столичные блага, будет толкать нас к упадку и угасанию. Мы, как Византия, окажемся в положении вечно обороняющегося. Перспективу имеет только центробежный тип, нацеленный на освоение нового.

Facebook Twitter ВКонтакте Одноклассники ВКонтакте Telegram RSS