Выбор Веры. Князь Владимир между Востоком и Западом | Продолжение проекта «Русская Весна»

Выбор Веры. Князь Владимир между Востоком и Западом

Тысячу тридцать лет назад произошло событие, которое одни считают главной удачей, а другие — главной ошибкой нашего народа, — Крещение Руси.

Исторический выбор, совершённый князем Владимиром, предполагал четыре варианта развития, согласно четырём предложенным ему религиозным традициям: исламской, иудейской, римской и византийской. Впрочем, не исключён был и пятый вариант: по-прежнему держаться язычества.

Как правило, те, кто в наши дни оценивают правильность принятого решения, не рассматривают всерьёз ни иудейский, ни мусульманский вариант, — за то, что Владимир отверг миссионеров из Хазарии и Хорезма, его никто не упрекает. Есть те, кто грустит о древнем славянском язычестве, — но, судя по абсолютной неконкурентоспособности, продемонстрированной всеми без исключения языческими обществами в последующем тысячелетии, в пользу этой экзотической ностальгии трудно привести весомые аргументы.

Спор чаще всего идёт о единственной альтернативе: Православие или Католицизм? Восточное христианство или Западное? Сторонники римского выбора считают, что православная традиция задержала развитие Руси и привела к отставанию от Европы. Набор аргументов в пользу католичества очень обширен и подкреплён очевидными материальными успехами Западной цивилизации, хотя все эти многочисленные и разнообразные аргументы можно свести к одной лапидарной анекдотической формуле: «пили бы сейчас баварское…»

Примечательно, что люди, которые с пафосом приводят в пример современную Бельгию или Францию, почему-то напрочь забывают, что Филиппины, Ангола и Гондурас тоже приняли в своё время римскую веру, но это мало помогло им в продвижении к баварскому качеству пива, равно как и к прочим европейским прелестям. Откуда эта непоколебимая уверенность, что католическая Россия жила бы сегодня как Бельгия, а не как Гондурас? Такие интеллектуальные ловушки возникают, когда кругозор ограничен одной стороной света — западной — и события на всей остальной планете покрыты тьмой невежества.

Впрочем, обвинять князя Владимира в том, что он пренебрёг материальными преимуществами Западной цивилизации, совершенно невозможно, поскольку в его время никаких преимуществ такого рода европейцы не имели в помине. Общеизвестно то, что Париж и Кёльн десятого века уступали по уровню жизни и Константинополю, и Кордове, и Багдаду. Поэтому Креститель Руси никак не мог принять во внимание тех доводов, которые кажутся неотразимыми для его далёких потомков. Учитывая это, нашим современникам, верующим в перманентное превосходство Запада, следует чаще вспоминать о превратностях мировой экономической гонки, и, держа перед глазами примеры некогда цветущих, а затем увядших цивилизаций Восточного Средиземноморья, задумываться над тем, как «проходит земная слава».

«Повесть временных лет» утверждает, что самое сильное влияние на выбор русского князя оказала эстетическая сторона дела. Послы, направленные им в различные страны, сообщили, что у мусульман «нет веселья, но печаль и смрад велик», в римских церквях тоже «нет никакой красоты», зато в Константинополе «не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой…» Однако трудно поверить, что такой опытный и закалённый политик, как Владимир, — пришедший к власти в результате жестокой родственной борьбы, удерживающий эту власть твёрдой рукой, побывавший в многочисленных военных походах, — пленился чисто внешним эффектом богослужения, да ещё познакомившись с ним в перессказе послов. Скорее всего, на его выбор оказали влияние другие соображения, касавшиеся державного и национального будущего Руси. Он также должен был оценивать авторитет того центра силы, на который он собирался ориентироваться.

Попробую перечислить все доводы, которые могли быть актуальны в ту далёкую эпоху. А прежде, чем перейти к перечислению, добавлю: хотя до формального раскола Христианского мира оставалось ещё почти семь десятилетий, фактически западная и восточная церковь уже более века существовали порознь, и противоречия между двумя цивилизациями, конечно, не были ограничены богословскими спорами.

Вполне возможно, что Владимир Красно Солнышко руководствовался теми же соображениями, которыми сегодня руководствуются его критики — экономическим процветанием Византии. Ведь даже пресловутая красота цареградских храмов, поразившая русских послов, была, конечно же, отражением высокого материального уровня Второго Рима. Но, справедливости ради надо сказать, что арабские города того времени вполне могли соперничать с византийскими по части материального богатства, —  то есть экономическое процветание не могло быть единственным доводом в пользу Православной цивилизации.

Серьёзное впечатление на современников могли произвести военные успехи Византии, которая за полвека до Крещения Руси перешла в решительное контрнаступление на арабский мир и начала отвоёвывать территории, утраченные двумя-тремя веками ранее, в эпоху быстро росшего Халифата. Византийские полководцы отбили у мусульман острова Крит и Кипр, города Антиохию, Алеппо и Эдессу, вытеснили иноверцев из западной (ныне турецкой) Армении. В 975 году победоносная византийская армия овладела Дамаском и Бейрутом (где обрела чудотворную икону распятия Христова, кровоточившую в годы арабского пленения), и уже стояла под стенами Иерусалима. Освобождению Гроба Господня на целое столетие раньше Первого крестового похода помешала только скоропостижная смерть выдающегося полководца Иоанна Цимисхия (кстати, победителя Святослава в русско-византийской войне 971 года).

Военное могущество Византии сочеталось с высоким авторитетом Константинопольского патриархата, — особенно по сравнению с Римской церковью. Ведь совсем незадолго до Крещения Руси в первом Риме завершился долгий период, получивший унизительное название «порнократии». На протяжении шести десятилетий папский престол находился под влиянием итальянской аристократической династии Теофилактов, женщины которой заслужили репутацию блудниц, расставляющих повсюду своих любовников. И хотя апологеты католицизма категорически отрицают, что путь к папской тиаре в те годы лежал через постель семьи Теофилакти, даже в своих официальных документах Рим признаёт, что частая смена пап в десятом веке была часто сопряжена с их недостойным моральным обликом.

В Константинополе, напротив, не Церковь зависела от придворных романтических интриг, а интриганы такого рода опасались кары со стороны Церкви. Так, в 969 году престарелый Патриарх Полиевкт отважно выступил против императрицы Феофано, организовавшей заговор против своего мужа с целью посадить на престол любовника. И хотя сценарий, задуманный Феофано, уверенно двигался к победному финалу и её супруг был убит заговорщиками, авторитет Патриарха оказался так велик, что коварная императрица, вместо торжественного венчания с новым супругом заработала ссылку на дальние острова.

Владимира, который до Крещения прославился своим любвеобильным нравом, вряд ли можно было удивить дефицитом целомудрия при папском дворе. Но тот факт, что в сакральное пространство Церкви вмешиваются женские интрижки, что назначение посредника между Богом и людьми зависит от прихоти «блудных баб», никак не мог обеспечить Риму уважение со стороны русских дружинников и их вождя.

Не меньшую неприязнь в Киеве должна была вызвать агрессивная политика западных держав в отношении славянства. Нестор-летописец очень кратко формулирует отказ русичей в диалоге с католическими проповедниками: «отцы наши не приняли Вас и мы не принимаем». Речь идёт о провале миссии Адальберта Магдебургского, который посетил Русь около 960 года. Чтобы понять враждебное отношение наших предков к немецким гостям, надо пояснить, что Магдебург (епархия прибывшего на Русь миссионера) был основан на землях полабских славян (вендов), с которыми беспощадно расправлялись немецкие завоеватели. Например, маркграф Геро, воевавший на этих землях между Лабой и Одером, вероломно убил 30 венедских старейшин, приглашённых им на пир. А в 955 году, совсем незадолго до киевской миссии, германский император Оттон приказал казнить всех славянских пленников, взятых после битвы при Регнице. Распространение католичества на полабских землях шло рука об руку с закабалением славян и лишением их государственной независимости. Крещение вендов облекалось в типичную форму «приручения» «низшего» народа «высшим».

Кроме того, католический Рим навязывал всем народам унитарный культурный код: единую латинскую графику и единый латинский язык богослужения. Такой подход привёл к исчезновению с карты Европы многих языков славянского и кельтского происхождения.

Совсем иную картину представляла миссионерская политика Византии. Правители Константинополя не стремились расширить сферу своей власти за пределы античной Римской империи — все наступательные войны, которые вёл Второй Рим, были только попыткой вернуть то наследие, которое считалось законным. Суверенитету тех христианских государств, которые возникли на территориях, где никогда не стояли древнеримские легионы, — закавказской Албании, Иберии (Грузии), Алвы и Мукурры, Аксума (Эфиопии), — византийское оружие ничуть не угрожало. Даже с болгарами, которые некогда вторглись в Византию и заселили её провинции, Цареград долгое время умудрялся уживаться достаточно мирно. Было очевидно, что Крещение в византийской купели не сулило рисков для национальной независимости Руси.

Наоборот, византийский стиль просвещения обещал расцвет именно национальной культуры, укрепление русской, славянской идентичности. Ведь православные просветители признавали за каждым народом право на культурную самобытность, на родной язык. Об этом свидетельствует миссия Кирилла и Мефодия, создавших уникальную славянскую письменность. До сих пор богатство национальных алфавитов, существующих на пространстве Византийской ойкумены — кириллический, греческий, армянский, грузинский, эфиопский — говорит о бережном отношении православного мира к самореализации каждого народа.

Для русских же наиболее убедительным был пример Болгарии, где к середине десятого века был создан огромный корпус церковной литературы, записанной удобным кириллическим шрифтом на понятном и близкородственном южнославянском языке. Для распространения знаний не требовалось учить с нуля чужую латынь или таинственный греческий, — достаточно запомнить четыре десятка букв, а дальше бери готовые болгарские книги и читай! Речь жителей Тырново и Киева в те времена различалась не больше, чем сейчас различаются русский и белорусский литературные языки, то есть не требовала перевода.

Таким образом, выбор в пользу Константинополя означал не умаление собственного национального достоинства, не подчинение чужой воле, а национальное самоутверждение и развитие собственных культурных начал.

В самом деле, сотрудничество Руси и Византии в конце десятого века ничуть не напоминало сотрудничество вассала и сюзерена. Это был диалог на равных. Равенство народов подтверждал не только брак русского князя с багрянородной византийской принцессой Анной. Равенство подтверждалось и на поле боя — по свидетельству многих летописцев, русские дружины сыграли решающую роль в сохранении власти византийского императора Василия, когда того задумал свергнуть мятежник Варда Фока.

Наиболее серьёзные исследователи склоняются к мнению, что знаменитый штурм русскими Корсуня, предшествовавший крещению Владимира и запечатлённый «Повестью временных лет», был вовсе не враждебным актом в отношении Константинополя. Скорее всего, это был удар по мятежникам, засевшим на северной окраине империи. Иначе поведение русского князя выглядело бы нелогичным, — ведь многие хроники утверждают, что в это же самое время в византийском императорском войске против Варды сражалось шесть тысяч отборных русских воинов, направленных туда лично Владимиром. Не мог же он одной рукой помогать Византии, а другой — осаждать её удалённые форпосты?

Принятие Православия закрепило те союзные, равноправные отношения, которые начали складываться между Киевом и Константинополем. Такие отношения, при которых цивилизационный центр не эксплуатирует своих последователей, не обогащается за из счёт, характерны для Православной цивилизации в целом. В дальнейшем они будут воспроизведены и в политике Третьего Рима — Москвы. Это важное отличие нашего мира от Западного.

Для России выбор князя Владимира даровал шанс стать центром самостоятельной цивилизации, а не остаться вечной периферией Запада. Эти ценности, — национальное самовыражение, самобытность, самодостаточность, обеспеченные православной традицией, — может быть, больше всего и раздражают критиков равноапостольного князя.