Евровидение: столкновение цивилизаций | Продолжение проекта "Русская Весна"

Евровидение: столкновение цивилизаций

О вполне ожидаемых и о неожиданных итогах международного музыкального конкурса беседуют корреспондент «Руснекст» Екатерина КРАВЕЦ и культуролог Григорий ГЛУШЕНКОВ.

Кравец: На выступление Сергея Лазарева возлагались большие надежды. Яркий голос, захватывающая мелодия, впечатляющий сценический эффект... От него ждали победы, предсказывали победу. Правда, часто эти предсказания сопровождались оговоркой: если не вмешается политика.

Согласно зрительскому голосованию, Лазарев победил. Но, с учётом вердикта профессиональных жюри, победу присудили украинской певице, номер которой был с явным антироссийским подтекстом. Прямо говоря, победу Лазарева отняли еврочиновники.

Как Вы считаете, это была намеренная антироссийская акция или Джамала в самом деле заслужила первое место? На меня её песня не произвела впечатление лучшей.

Обычно после каждого Евровидения песню-победительницу ставят на рингтоны, она часто звучит в сетях, транслируется по радио. Я с трудом представляю, чтобы мелодия, победившая в 2016 году, получила какую-то популярность в Европе. Не будут её петь, не будут подхватывать.

Глушенков: Я с Вами согласен, это не хит сезона. Джамала — хорошая исполнительница, но я сомневаюсь, что при слепом прослушивании её песня могла попасть в десятку сильнейших. Австралия, Польша, Россия — тут у меня не было сомнений — там и на слепом прослушивании было гарантировано попадание в лидеры, там был высочайший художественный уровень. А что до уровня сценической постановки, то номером Лазарева я был просто потрясён. Хотя бы в шоу-бизнесе Россия зримо продемонстрировала технологическое превосходство.

За украинской песней не было таких бонусов. Её победа получена только в контексте политических обстоятельств. «1944» — непрозрачный намёк на русских зверей, которые мучают маленький невинный народ.

Кравец: Но, может быть, украинская исполнительница произвела на европейцев эмоциональное впечатление? Это же песня-плач, песня о трагедии, да ещё перекликающаяся с проблемой мигрантов, беженцев, которые наводняют Европу.

Глушенков: Это сомнительно, что её прочувствовали при исполнении. Сам текст песни очень простой, я бы сказал примитивный. «Тебя всего убивают, все умирают...» В тексте почти нет рифмы, зато есть путаница в лицах, к которым обращается автор. Вначале он говорит «Вы» своим соплеменникам, а потом — «чужим убийцам». Слушатель, не читавший текста и не знающий исторических обстоятельств, — простой слушатель — ничего не поймёт.

Кравец: Всё-таки там речь идёт про Крым? Я слушала песню, но на английском это трудно понять...

Глушенков: Нет, там нет ни слова про Крым. То, что там описано, можно приложить к трагедии любого народа. Если бы не две вставки на крымско-татарском языке, эту песню можно, например, переименовать в «1943» и посвятить полякам, убитым и изгнанным с Волыни.

Такой эзопов язык объясним тем, что правила Евровидения запрещают прямые политические призывы. Поэтому песню пришлось трактовать косвенными приёмами. Если бы не предварительная работа, проведённая с европейским слушателем, такой политической заострённости не удалось бы получить.

Европейские СМИ объяснили, что это песня изгнанного крымско-татарского народа, который поддерживает европейский выбор Украины и страдает от русской оккупации. Допускаю, что некоторые европейцы думают, что слова песни про убийства относятся не к Крыму семидесятилетней давности, а к Крыму сегодняшнему. Сценарный замысел именно к такому восприятию подталкивает.
Humanity, rise! Человечество, вставай нам на помощь!

Кравец: Но это же всё равно политический призыв, пусть и закамуфлированный. Это вызывает протест.

Например, наш автор Александр Левин удивился, почему израильское жюри дало максимальный балл песне, которая является скрытым призывом к пересмотру итогов Второй Мировой войны. Он сравнил выселение крымских татар с выселением судетских немцев из Чехословакии в 1945 году.

В обоих случаях это было возмездие народу, активно поддержавшему Гитлера. И если бы Германия вышла на Евровидение с песней о пострадавших в сорок пятом году немцах, получился бы международный скандал. И Чехословакия, и Израиль потребовали бы такую песню снять с конкурса, а певца дисквалифицировать. Зато с крымскими татарами всё сошло с рук.

Глушенков: Да, это обычная двойная бухгалтерия: что позволено Юпитеру, не позволено быку. Можно было бы и про судетских немцев спеть, и про краинских сербов, изгнанных из Хорватии. А про русских, потерявших Родину после 1991 года?

Джамала поёт: «Я не могла провести молодость в счастливом мире, потому что вы забрали мой мир». Так могли бы спеть десять миллионов русских, покинувших свои дома после распада СССР. Русские Таджикистана, русские Чечни — к ним слова песни ещё точнее подходят... Вот где были массовые убийства, а не при депортации крымских татар.

Нет ни тени сомнения, что песню про краинских сербов или про кавказских русских никто не пропустил бы через политическую цензуру — её обязательно должны были отмести по формальным показателям. По принципу: без политики. А если бы пропустили, западноевропейская аудитория точно не оказала бы такой поддержки, как в случае с Украиной.

Кравец: Но всё-таки обычный европейский зритель поддержал Лазарева. Без всякой политики.

Глушенков: Именно — без всякой политики. Его поддержали за качество исполнения, за художественное достоинство. Если бы он спел на таком же уровне политическую песню с русским подтекстом, тогда на поддержку Западной Европы не стоило даже рассчитывать.

Кравец: Сейчас обсуждается разрыв между политической элитой Европы и простыми европейцами. Простые люди проголосовали за Лазарева, а заблокировала его элита. Есть два десятка стран, где профессиональное жюри ни дало Лазареву ни балла, а народное голосование — по шесть, семь, восемь, и даже максимальный балл, как на Украине.

Впервые так строилась процедура, что результаты боссов от культуры показывали отдельно, а результаты народного голосования отдельно. Мы теперь своими глазами увидели, как действует этот механизм, как ангажировано экспертное сообщество во многих странах. Мы теперь видим причину низких баллов, которые и раньше получали российские певцы в Западной Европе. Раньше можно было подумать, что нашу музыку, нашу манеру исполнения там просто не понимают, потому и не голосуют. А теперь видно, что английские или там датские слушатели нормально голосуют, а вот кучка профессиональных снобов ставит России и другим восточноевропейским странам «баранки». Когда их мнение плюсуется с мнением народа, на выходе не получается попадания в десятку сильнейших.

Можно ли сказать, что на низовом уровне, на уровне народной дипломатии существует европейское единство, что у простых людей никаких противоречий нет, а западная элита строит новую берлинскую стену, новый железный занавес, натравливая своих сограждан на русских?

Глушенков: Про элиту вы совершенно правы, а вот насчёт простых граждан я бы не обольщался.

«Евровидение», на словах призванное объединить Европу, давно уже служит наглядной иллюстрацией её разделения, лакмусовой бумажкой, демонстрирующей её разделение.

Всякому, кто внимательно следит за конкурентными противоречиями, за ходом голосования, ясно: нет никакой единой европейской цивилизации. На материке существуют два разных мира: западный, с протестантским культурным ядром, и восточный, консолидированный вокруг православной традиции. Ежегодно на конкурсе между ними проходит водораздел.

Кравец: Да, это часто обсуждается. Говорят, соседи голосуют за соседей: шведы за норвежцев, белорусы за русских...

Глушенков: Надо понимать, что разговор о соседских предпочтениях — это такой толерантный способ замаскировать культурный водораздел. Эстонцы соседи и с финнами, и с русскими, но предпочитают, конечно, финнов. Сербы и греки соседи с албанцами, а выбирают русских. Работает не территориальное, а культурное, религиозное, цивилизационное притяжение.

Это очень контрастно проявлялось всякий раз — и когда победу отдали Кончите Вурст, и когда на первое место претендовала Полина Гагарина, и на последнем «Евровидении».

Кравец: Так сейчас конкуренция вроде бы между ближайшими народами. Русские и украинцы — куда уж ближе?

Глушенков: Мы же с Вами понимаем, что Джамала в данном случае выступала не как представитель православного, восточного культурного мира, а как его внутренняя оппозиция, если угодно — культурная «пятая колонна». И Украина в глазах западной цивилизации представляет не самостоятельную ценность, а именно как страна-перебежчик, как брешь в обороне восточных ценностей.

Самую действенную поддержку Украине в этом состязании оказали не культурно близкие народы, а Западная Европа. И они же отказали в поддержке России.

Кравец: Это можно как-то выразить? Статистика какая-то, подсчёты? Цифры голосования зрителей по странам нам ведь неизвестны.

Глушенков: Зато известно голосование профессиональных жюри. И здесь всё очень выпукло и ясно — так же, как в случае с Кончитой Вурст.
Сорок две страны, участвующие в «Евровидении», можно разделить на три группы. Первая, самая многочисленная, — 22 страны западной традиции. Это Германия, Англия, Голландия и так далее, вплоть до Польши и Чехии.

Вторая — переходная, её можно назвать «культурным пограничьем». Это либо страны, чья традиция отличается от обоих европейских полюсов (Босния и Герцеговина, Албания), либо имеющие особую предысторию (Венгрия, Хорватия), либо со смешанным населением (Прибалтика).

Третья группа — страны православной традиции или тесно связанные с нами историей. Сюда, кроме известных славянских стран, можно отнести ещё Грецию, Кипр, Армению, Азербайджан. Всего 13 государств.

В хрестоматийном случае с Кончитой первая, западная, группа консолидированно голосовала «за», «пограничье» и восток отказали трансвеститу в поддержке.

Кравец: А в случае с нашим парнем хоть куда, с Лазаревым?

Глушенков: Всё с точностью до наоборот. Профессиональные жюри 22-х западных стран дали 33 балла, по полтора балла на страну. На семь «пограничных» жюри — 25 баллов, в среднем по 3 целых 6 десятых. 12 восточных стран (без России, за себя же по условиям конкурса не голосуют) выставили Лазареву 72 балла.

Это по 6 баллов на страну, вчетверо щедрее Запада и вдвое щедрее «пограничья». Вот что значит культурное родство.

Кравец: Но при этом граждане всех европейских стран дружно подержали Лазарева, невзирая на такую ангажированную позицию своих культчиновников... Может, всё различие существует только на уровне истэблишмента?

Глушенков: Нет, различия есть на всех уровнях. Лазарев получил высочайший балл от зрителей благодаря качеству своего выступления, а не принципу культурного землячества. Но этот принцип всё равно работал. Если бы мы увидели картину зрительского голосования с национальной детализацией, то убедились бы в этом сами.

Те десять стран, граждане которых присвоили нам высший балл, находятся почти исключительно в «восточной зоне». А к западу оценки, выставленные нашему исполнителю, снижаются до пяти-шести-восьми.

Кравец: Но в профессиональных жюри, посмотрите, не всё попадает под предложенную Вами классификацию. Украинские «профи», естественно, дали России ноль. Но и грузинское жюри прокатило Россию, и македонское. Братья-сербы дали всего один жалкий балл, а армяне «раскошелились» на два. Как это объяснить?

Глушенков: Всё это объясняется культурной колонизацией перечисленных стран, возникшей зависимостью их культурных элит от чужих ментальных шаблонов. Причём сдерживание России не везде по приказу сверху было организовано, это уже мозги так заточены. Если на Украине «западнизм» культурных лидеров полностью совпадает с установками лидеров политических, то в Армении или в Сербии правительства не могли давать своим музыкальным экспертам указание «прокатить» Россию. Это, похоже, проявление своеобразной культурной фронды, как в Советском Союзе 1990 года — во власти ещё сидят представители одного направления, а в культурном пространстве полностью преобладают представители другого.

Кравец: Зато народы этих братских стран, как бы ни прогибались перед Западом их культурные боссы, отдали голоса российскому певцу.

Глушенков: Да, тут разрыв между предпочтениями общества и предпочтениями его культурной элиты просто вопиющий. Это признак нарастающего социального конфликта и указание на то, что после весьма лёгкой вестернизации тамошнего «креативного класса» так же быстро вестернизировать сознание общества не удастся.

Можно ещё констатировать, что в целом сознание элит на востоке сдвинуто к западу, а сознание широких гражданских масс на западе — к востоку. Поэтому в большинстве западных стран, где профессионалы игнорировали Лазарева, народ отнёсся к русскому певцу вполне доброжелательно. И если первое место там всё-таки отдавали «своим», то попадание талантливого «чужого» в пятёрку было всё равно гарантировано.

Кравец: Знаете, я обратила внимание на ещё один парадокс. От Польши выступал один персонаж с внешними признаками нетрадиционной ориентации. Выступал, надо сказать, неплохо — в ходе народного голосования занял четвёртое место. Но «профи» его словно не заметили, по их оценкам польский певец прочно осел в хвосте таблицы.

Прямо какое-то нетолерантное поведение западных экспертов получается. Обычно людям с таким прикидом там открыта «зелёная дорога». А тут — словно его иранские судьи судили, а не голландские и датские. В чём может быть причина такой смены судейской ориентации?

Глушенков: Мы можем только догадываться об этом. Но, похоже, западное лобби, которое обычно делает ставку на нетрадиционалов, сегодня поставило перед собой другие задачи. Надо было дать урок России и подержать успех Джамалы. Поэтому все силы, которые в другое время были бы нацелены на продвижение нетрадиционных исполнителей, теперь работали на крымско-татарскую певицу. А для поляка с наманикюренными ногтями бонусов просто не осталось.

Если это так, то придётся признать, что триумфальные успехи нетрадиционных исполнителей в европейском шоу-бизнесе возникают не потому, что их там сильно любят, а потому, что есть очень дееспособные лоббистские рычаги. При этом лобби работает как единое целое: то ли централизованно управляется, то ли взаимно координируется. Надо — поддержит «голубых», надо — поддержит «жовто-блакитных».
Кравец: Выходит, что хвалёная европейская демократия — это ширма, а под ней скрывается тайный спрут?

Глушенков: Очень на это похоже. Последнее голосование на «Евровидении» служит живой иллюстрацией тезиса: «Не важно, как голосуют. Важно, как считают». Жители континента проголосовали за Лазарева, но процедура построена так, что победить может только тот, кого допустит к призам сплочённая культурная элита.

Потому-то и вызывают скепсис призывы европейских политиков установить демократию в России или в Белоруссии. В нашей системе хотя бы понятно, кто правит. У них же создаётся видимость народного участия в выборах, а фактические механизмы управления остаются в тени. Кто дёргает за нитки в ходе этого марионеточного представления — совершенно непонятно.

Кравец: Но это уже тема, выходящая за рамки культурологии. Возвратимся к «Евровидению». Может, россиянам туда вообще не ездить больше, раз там такие правила, что победить невозможно?

Глушенков: Нет, за рамки поднятой темы мы не вышли. Всё, о чём мы тут только что рассуждали, относится к культурным различиям двух обществ: нашего и западного.

Но раз вы спросили о «Евровидении», отвечу: ездить надо. Выступление Лазарева было замечательной рекламой России, русской популярной культуры, наших музыкальных и технологических возможностей. Было бы нелепо отказаться от такого канала культурного влияния на западную Европу.

Но подумать об организации конкурса по другим правилам, где не будет контрольного пакета у западноевропейского элитарного сообщества, я бы советовал.

Альтернатива «Евровидению» нужна — даже с точки зрения такой уважаемой на Западе ценности, как конкуренция.

Facebook Twitter ВКонтакте Одноклассники ВКонтакте Telegram RSS