Днепровская купель. Рождение Российской цивилизации | Продолжение проекта «Русская Весна»

Днепровская купель. Рождение Российской цивилизации

В предыдущей публикации («Днепровская купель. Свет с Запада или с Востока?») я постарался доказать, что Византия и Западная Европа были разными цивилизациями, что, в конце концов, послужило важнейшей причиной раскола единой христианской церкви. Таким образом, Крещение Руси вовсе не стало включением нашей страны в орбиту Западного мира; не стало превращением Руси в часть Европы (в современном понимании Европы как оплота Западной цивилизации).

Но стало ли русское общество слепком с византийской матрицы после того, как приняло христианство от восточной, Константинопольской Патриархии? Почему при Святом Владимире был сделан именно такой выбор? Обоснованы ли голоса, считающие ориентацию на Константинополь главной исторической ошибкой нашего народа?

В летописи Нестора дилемма между западным и восточным христианством выражена очень отчётливо. Выбор Владимира представлен как выбор между четырьмя обособленными религиями: иудаизмом, исламом, католичеством и православием.

Окончательное решение выглядит до определённой степени произвольным решением князя и узкого круга его советников, что производит впечатление точки бифуркации. Склонись, к примеру, Владимир, на сторону католичества — и вся история могла пойти по-иному! Образно говоря, «пили бы мы сейчас баварское пиво и ездили на БМВ»…

Однако нельзя забывать, что летопись Нестора носит в значительной мере легендарный характер и многие её фрагменты составлены много лет спустя на основе преданий, а не документальных свидетельств. Когда основоположник русской исторической хроники составлял свою «Повесть Временных лет», миновало почти 70 лет после Великого раскола, и разделение православия и католичества воспринималось как непреложный факт. Но Владимир и его современники совершали свой выбор за 70 лет до раскола церквей! В их время говорить о существовании двух альтернативных течений в христианстве было явно преждевременно. Поэтому заявления о том, что русские выбрали не ту веру, которые делает, например, господин Познер, выглядят невежественно.

Исторический выбор между Константинополем и Римом совершался, скорее всего, не под влиянием религиозно-богословских споров. Решающую роль сыграли более ранние цивилизационные различия между двумя обществами, существовавшие задолго до церковного раскола и спора об опресноках.

На то, что выбор в пользу Византии был не случайным, произвольным решением Владимира Святого, указывает его повторяемость. Ведь за три десятилетия до 988 года бабушка равноапостольного князя Ольга предпочла креститься именно в Константинополе. Византийским священникам дозволялось проповедовать в Киеве, а миссию германского архиепископа Адальберта киевляне со скандалом выгнали прочь. Эту традицию выбора в пользу востока подчёркивает и Нестор Летописец: «отцы наши не принимали Вашей веры (западных миссионеров — авт.) и я не хочу».

Наиболее вероятно, что для древних русичей была неприемлема экспансионистская политика западных европейцев, которые использовали христианскую миссию лишь в качестве ширмы для амбициозных завоевательных планов. С начала девятого века франки Карла Великого, а затем наследники немецкой части его империи вели политику Drang nach Osten, вытесняя и порабощая родственные нашим предкам западнославянские племена. Трагическая судьба саксов и полабских славян была, конечно, хорошо известна лидерам Киевской Руси, и не могла вызывать симпатий к такой форме расширения границ западно-христианского мира.

Византия, в свою очередь, не представляла военно-политической угрозы для наших предков и её христианская миссия на Руси не была сопряжена с завоевательными планами. Это был важный политический аргумент в пользу Константинополя.

Не менее важным кажется то, что к моменту Крещения Руси получил широкое распространение славянский кириллический алфавит и на Балканском полуострове уже была создана достаточно разнообразная славянская литература. Константинопольская Патриархия не стремилась к культурной унификации своей паствы, не навязывала ей обязательного греческого языка богослужений и обязательной греческой письменности. Наоборот, Византия простимулировала творческую миссию Кирилла и Мефодия среди славян.

Поэтому дилемма, стоявшая перед русичами времён Владимира Святого, носила не только религиозный характер. Вопрос был сформулирован так: принять ли с западными проповедниками чужую латинскую культуру или приобщиться к родственному корпусу славянской культуры на близком и понятном языке? Это был второй, не менее важный аргумент в пользу Константинополя.

Вступая в период своего христианского ученичества, Русь словно выбирала между двумя учителями: одним жестоким и властным, желающим использовать ученика ради собственной корысти, а другим терпимым и чутким, оставляющим за учеником право на самостоятельный поиск и индивидуальное самовыражение.

Этой антиномией, собственно и объясняется весь дальнейший исторический путь России. Примкнув к Западной цивилизации, мы сильно рисковали превратиться в его зависимую периферию, как чехи, венгры, литовцы или эстонцы. (И это в лучшем случае — в худшем нас ждала судьба пруссов и полабских славян). Принимая религиозно-культурную эстафету от Византии, мы получали импульс к цивилизационному творчеству, к самостоятельному развитию.

Российская цивилизация, несмотря на своё очевидное преемство от Византии, не является слепком, механической копией её культурной матрицы. Мы — дочерняя цивилизация Византии, приобретшая свои собственные, оригинальные черты.

Одно из наиболее броских, заметных при первом же взгляде, отличий дочери-России от матери-Византии — это отличие в территориальной динамике. Византия, подобно цивилизациям Месопотамии, Индии и Китая, принадлежит к группе статических обществ, в малой степени стремящихся к расширению своего ареала. Основные усилия византийцев были направлены не на присоединение новых земель, а на удержание Римской Ойкумены. Возможно эта, сугубо оборонительная стратегия, и привела Второй Рим к историческому поражению.

Россия, напротив, вместе с цивилизациями Запада, Ближнего Востока и Великой Степи, нацелена на территориальную экспансию. Но, в отличие от всех остальных «обществ-экспансионистов» главным мотивом русского расширения становится не завоевание чужих земель, а освоение малообжитых пространств. Вся русская история, по существу — гигантский проект заселения полупустынных пространств Северной и Центральной Евразии, не покорения чужих людей, а покорения враждебной природы.

Это глубинное миролюбие, отрицавшее войну как способ обогащения, унаследовано Россией от Византии, культурный код которой был христианским не формально, как на Западе, а по существу. Вместе с тем Российское общество сохранило свои специфические национальные корни и приобрело в ходе развития новые черты, обеспечившие дочерней цивилизации такие динамизм и прочность, которые намного превзошли динамизм и прочность Византийского мира.

Всё это подтверждает правоту равноапостольного князя Владимира, который, принимая христианство с Востока, от «ненавязчивого учителя», с одной стороны приобщил нашу Родину к универсальным мировым ценностям, с другой — сохранил за Русью национально-культурную самобытность и возможность творческого развития, а не повторения чужих задов.