Двух станов не боец | Продолжение проекта «Русская Весна»

Двух станов не боец

С юбилеем графу Алексею Константиновичу Толстому, родившемуся 24 августа ст. ст. / 5 сентября н. ст. 1817 г., не слишком повезло. В конце лета 1917 г. России было решительно не до юбилеев — тут граф повторил судьбу Лермонтова (1814 — 1841), столетние годовщины которого были заняты совсем другими, не юбилейными мероприятиями.

Но и 200-летие со дня рождения Толстого было не слишком замечено.

Тут причина, конечно, иная. До лета 1917 г. России, слава Богу, пока далеко, но былой вкус к отмечанию юбилеев пропал совершенно. Даже столетие революции, как-никак сильно изменившей Россию, проходит почти незамеченным.

Что же говорить о писателях и поэтах — их юбилейное почитание давно уже проходит в жанре for happy few, не сопровождаясь ни народными гуляниями (да и Бог бы с ними), ни материальными приношениями в виде академического собрания сочинений юбиляра — денег давно нет и не будет.

Такое полузабвение может быть связано с тем, что биография графа совершенно не романтична. Нет, конечно, Бог не обидел его ни знатностью, ни принадлежностью к высшим сферам — все-таки соученик наследника, будущего Александра II, это кое-о чем говорит, но драматических событий его жизнь не знала.

Ни гонений, ни каторги, ни изгнания, ни удручающей бедности, ни ранней смерти, ни ухода в пространство, как у другого Толстого — ничего.
Любовь к жене конногвардейского полковника, завершившаяся воссоединением и счастливым браком до самой смерти — счастливым, ибо зачем бы Толстому было лгать даже в частной переписке с женой? — вряд ли может быть причислена к экзистенциальной драме демонического творца.

Даже болезнь его последних лет на экзистенциальную драму не тянет. Необычайно сильный и здоровый человек, ходивший на медведя и завязывавший узлом кочергу, Толстой испытал внезапное одряхление, особенно болезненное для былого здоровяка, и мучительную болезнь. Невралгия — эта зубная боль в членах — до сей поры ставит медиков в тупик, ибо неясно, что с нею делать. Тем более это относится к 70-м гг. XIX в. Измученный болью, Толстой перепробовал все, вплоть до того, что в Вене и Ницце лечился сидением в «пневматическом колоколе» — так назвалась тогда барокамера, покуда в 1873 г. парижский доктор не предписал ему инъекции морфина.

Боли ушли, но через два года, 28 сентября / 10 октября 1875 г., впрыснув чрезмерную дозу, Толстой скончался. Впрочем, до последних дней он сохранял ясность рассудка и присутствие духа, никаких признаков разложения личности не было, и медицинские подробности никак не влияли и не влияют на отношение к его личности и его творчеству. Это никак не проклятый поэт, в жизни которого препараты играют важнейшую роль.

Но именно эта жизненная сила и ясность — в личности Толстого ни на копейку не было ничего в жанре «Из неживого тумана вышло больное дитя» — может отвращать от него внимание современного потребителя. Уж больно все ясно и классично.

Если драматическая трилогия — трагедии «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис», — то представить ее в современном театре немыслимо. Более того, нет уверенности, что даже самый лютый режиссер-новатор сумеет ее надлежащим образом обосрать.

Если поэзия — «Осень, осыпается весь наш бедный сад»,

«Колокольчики мои» — то опять же слишком хрестоматийно.

Наконец, если сатиры, то как-то уж больно они равноудаленные. Героем их является то министр-сислиб эпохи великих реформ («Сон Попова»), завершающий свои либерально-завиральные речи идущим вдруг от искреннего сердца —

«Я жертвую агентам по две гривны,

Чтобы его — но скрашиваю речь —

Чтоб мысли там внушить ему иные.

Затем: Ура! Да здравствует Россия!».

То просто слуга царев, совсем не сислиб —

«У приказных ворот собирался народ

Густо;

Говорит в простоте, что в его животе

Пусто!

«Дурачьё!- сказал дьяк,- из вас должен быть всяк

В теле;

Ещё в Думе вчера мы с трудом осетра

Съели!»

То передовая общественность —

«Ужаснулся Поток, от красавиц бежит,

А они восклицают ехидно:

«Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит!

Современности вовсе не видно!».

То даже священные скрижали отечественной истории —

«Царь Пётр любил порядок,

Почти как царь Иван,

И так же был не сладок,

Порой бывал и пьян.

Он молвил: „Мне вас жалко,

Вы сгинете вконец;

Но у меня есть палка,

И я вам всем отец!..

Не далее как к святкам

Я вам порядок дам!“

И тотчас за порядком

Уехал в Амстердам».

Такое равноудаление имеет то следствие, что партийное тогда и партийное сейчас общественное сознание не признает такого юмориста своим. «Двух станов не боец, но только гость случайный». Поток-богатырь, при своем пробуждении нигде не оказывающийся при делах — ни в торжестве духовных скреп времени Иоанна IV, ни в торжестве прогрессивных идей времен Александра II.

Как писал сам Толстой итальянскому филологу графу де Губернатису 4 марта 1874, на склоне своей жизни: «Что же касается нравственного направления моих произведений, то могу охарактеризовать его, с одной стороны, как отвращение к произволу, с другой — как ненависть к ложному либерализму, стремящемуся не возвысить то, что низко, но унизить высокое. Впрочем, я полагаю, что оба эти отвращения сводятся к одному: ненависти к деспотизму, в какой бы форме он не проявлялся». Своего рода автоэпитафия, сродная пушкинскому «Зависеть от царя, зависеть от народа не всё ли нам равно?».

И Толстой навсегда останется великим поэтом, так любившим Россию и так скорбевшим о разделении русского народа —

«Люблю тот край, где зимы долги,

Но где весна так молода,

Где вниз по матушке по Волге

Идут бурлацкие суда.

Люблю пустынные дубравы,

Колоколов призывный гул

И нашей песни величавой

Тоску, свободу и разгул.

Конца семейного разрыва,

Слиянья всех в один народ,

Всего, что в жизни русской живо,

Квасной хотел бы патриот».

Для таких квасных патриотов юбилей графа Алексея Константиновича — повод для его благодарного воспоминания. Господи, как же он все-таки хорош.

Facebook Twitter ВКонтакте Одноклассники ВКонтакте Telegram RSS