Командировка без вариантов | Продолжение проекта «Русская Весна»

Командировка без вариантов

Несколько лет назад один мой знакомый, знавший об обстоятельствах моей жизни только понаслышке и потому представлявший её как нагромождение необязательных казусов, сравнил меня с Орханом Джемалем, употребив при этом любопытное определение, напоминавшее термин из учебника по психиатрии: «больное бесстрашие».

Я от означенного свойства, как мог, открестился, поскольку если страсть к авантюрам когда-то и горела в моей груди, то со временем её сменила стойкая неприязнь к бессмысленному риску ради обостряющего все чувства переживания близости смерти. Ставить жизнь можно и даже необходимо во имя отечества, близких людей, за други своя, за Божью правду. А балансирование на грани ради ощущения полноты жизни ничем не лучше героиновой зависимости.

Летом 2014 года, когда война уже полыхала вовсю, мы пересеклись с Орханом Джемалем в Донецке. Виделись несколько раз, но знакомство было сухим и формальным. Нам нечего было сказать друг другу, поскольку он поддерживал «майдан» и считал Донбасс отжившим, но отчаянно сопротивляющимся погружению в небытие наследием советской эпохи; я же был уверен, что здесь, пусть даже в несообразном виде, начинает формироваться глубоко русское по духу и антинацистское движение, желающее положить конец дискриминации русского языка и русской культуры.

Тем не менее, глядя на то, как Джемаль, прихрамывая, передвигался, не обращая внимания на длившуюся не меньше часа перестрелку возле Министерства внутренних дел, я понимал, что да, это случай, когда человек, много раз бывавший в горячих точках, пережил профессиональную деформацию. Такие люди теряют чувство опасности, и у них появляется то самое «больное бесстрашие», главный признак которого — абсолютное хладнокровие в ситуациях, когда смерть находится на расстоянии вытянутой руки.

Они живут от войны к войне, воспринимая промежутки как пустое время, оглушающую и выматывающую жилы тишину.
Сам журналист легко признаётся в этом в одном из своих последних интервью и, чтобы проиллюстрировать собственное отношение к войне, рассказывает историю из жизни ныне отбывающего срок полковника Владимира Квачкова. Однажды подчинённый положил Квачкову на стол рапорт с просьбой отправить его туда, где идут боевые действия. Необходимость перевода он обосновал невозможностью «справиться с ужасами мирной жизни».

Командировка, ставшая последней, для понимающего человека выглядит убийственным мероприятием. Поехать в страну, где на тот свет могут отправить просто ни за что, а уж если есть, чем поживиться, то в обязательном порядке; где в течение многих лет идёт запутанная гражданская и религиозная война, где за пределами столицы царит вооруженная анархия, — это гарантированно нарваться на самые серьёзные неприятности. Впрочем, Джемаль, кажется, в последний момент сообразил, во что вляпался. Его коллега рассказал «Радио Свобода», что, изучив информацию из ЦАР, журналист резко расхотел туда ехать, но всё же отправился, поскольку «ему нужны были деньги».

Есть и ещё сторона его личности, которая вела к такому финалу. Степан Кравченко, бывший его редактором в Newsweek, называет это «борьбой белого и чёрного». И чёрное, по свидетельству Степана, во время их последней встречи явно одержало верх: «Я уезжал домой от друга, который был сильно озлоблен. И на себя, и на мир. И всячески это скрывал». Это, наверно, можно назвать надломом — когда душа опустошена, а веры в завтрашний день не осталось. В таких обстоятельствах человек вообще перестаёт ценить собственную жизнь и может поехать хоть в адово пекло, небрежно махнув рукой: «Авось вывезет!» Не вывезло.

Отдавая должное личному мужеству корреспондента, надо всё-таки сказать, что цена такой безудержной свободы — не только заложенная по предельно низкой ставке жизнь, но и последствия смерти — как политические, так и человеческие.

Надо полагать, сыну Орхана совсем не всё равно, что он лишился отца. Как и многим из его друзей и близких. Возможно, для кого-то это станет непереносимым и саднящим горем, которое будет напоминать о себе годами. И здесь есть о чём задуматься. Если гибель случайна и воспринимается как следствие высокого служения, то пережить её легче, нежели когда речь идёт о безалаберности и нежелании просчитывать риски.

Что касается политики, то уже ясно, что ответственность за смерть журналиста и его коллег будет возложена и уже возлагается на «кровавый режим», который руками то ли ЧВК, то ли наёмных убийц безжалостно расправился с искателями правды. Ходорковский, написавший на «Эхо Москвы», что «смелые ребята», которые хотели «пощупать материал» своими руками и работали ради этого в финансируемом им расследовательском проекте, пообещал «установить виновных». Михаил Борисович, можете не стараться: ваши единомышленники, а также коллеги убитых в западных медиа уже всё выяснили — это ужасное преступление совершили «путинские головорезы». Думаю, от любых других версий прогрессивная часть российского общества единодушно и брезгливо отвернётся.

И очень хотелось бы верить, что всё произошедшее — это ужасная и трагическая нелепость, роковая ошибка — и тех, кто послал ребят почти на верную смерть, и самих отправившихся в последнее путешествие, а не продуманная, холодная провокация с целью собрать на чужой смерти обильную жатву.