Красный мятеж или «оппозиция его величества»?

Неожиданный исход губернаторского дерби в Иркутске стал изюминкой в пресном тесте предсказуемых осенних выборов. С тех пор, как региональные главы снова стали проходить горнило выборной процедуры, это первый случай успеха не того кандидата, который выдвинут или согласован «партией власти».

Как расценивать иркутский феномен? Что это: исключение, подтверждающее правило, или предвестник грядущих перемен?

Об этом беседуют: Иван Васильев — корреспондент «Русской весны», Александр Рудаков — политолог, Владимир Тимаков — эксперт ВРНС.

ПРОБУЖДЕНИЕ ОППОЗИЦИОННЫХ МОЛЧУНОВ

Васильев: Честное слово, в последнее время избирательные кампании в России воспринимаются как выборы без выбора: всё заранее известно, кто победит. Выдвижение кандидатов, несогласованных сверху, видится чистой формальностью, ведь плетью обуха не перешибёшь.

И вдруг — Иркутск! Как это случилось? Как сумел кандидат КПРФ обойти «единоросса», да ещё исполняющего обязанности губернатора?

Рудаков: По итогам первого тура такой исход казался невозможным. Ведь кандидат «ЕР» Ерощенко не дотянул до победы всего четыре десятых процента. 49,6% был его результат. Коммунист Левченко отставал от него на целых 13 процентов.

Так вообще не бывает, чтобы во втором туре при таком раскладе была одержана победа отстающим соперником. Хотя бы часть голосов непрошедших кандидатов должна была к Ерощенко перетечь, и всё, победа в кармане…

Васильев: И что, не одного голоса не перетекло?

Рудаков: Почти ни одного. В первом туре у Ерощенко было 270 тысяч сторонников, во втором — 274 тысячи. Зато сильно увеличилась явка, и все вновь прибывшие поддержали коммуниста. Поддержка Левченко увеличилась почти в два раза: со 199 тысяч до 373 тысяч избирателей.

Тимаков: Вот это резкое увеличение явки, с тридцати до тридцати семи процентов во втором туре — очень показательный момент.

Обычно явка во втором туре снижается, потому что сторонники тех кандидатов, кто не прошёл, отсеялся, не очень дружно ходят. Они так рассуждают: «моего уже в списке нет, а за других я не голосовал и сейчас не буду». Даже когда проигравший в первом туре кандидат пытается «отдать голоса» одному из финалистов, и активно призывает свой электорат поддержать оказавшегося во втором туре Иван Иваныча, это на сто процентов никогда не срабатывает. Поэтому явка во втором туре обычно снижается, а тут налицо стремительный рост.

Васильев: В чём же причина? Откуда появились у Левченко скрытые резервы?

Тимаков: Это вернулся интерес к выборам у части безразличного электората. До этого ведь как воспринимали: всё ясно, Ерощенко победит, у него всё схвачено — зачем на выборы ходить? Там без нас всё решат.

И вдруг оказалось — не всё схвачено! На четыре десятых процента у закрученной гайки резьба сорвалась. Появился выбор, и равнодушный вчера народ сегодня поднялся и пошёл…

Васильев: Получается, что в Иркутской области было почти полтораста тысяч человек, которые хотели голосовать, но не пользовались своим правом, потому что не верили, что их голос что-то решает. И когда им был дан шанс, они проснулись?

Это же очень серьёзный звонок для власти. Наверху могут думать, что всё нормально, выборы идут под контролем, народ исправно выбирает нужных кандидатов… А при этом миллионы людей сидят по кухням и верят кукиш в кармане. И потом в какой-то неожиданный момент они этот кукиш достанут, и власть полетит в тартарары.

Тимаков: Вот точно так при режиме тотального контроля и происходит. Точно так за несколько лет слинял СССР. На поверхности был полный ажур, а миллионы людей, как вы сказали, вертели фигу в кармане. Но как только оппозиционные молчуны проснулись, картина поменялась стремительно и радикально.

ЕСЛИ ПОВОРОТ, ТО НА ВОСТОК

Васильев: Собственно, вера в пробуждение этих самых молчунов, и есть кредо современной оппозиции. На это рассчитывают и в Госдепе: внешне россияне поддерживают Путина, но едва в монолите власти появится малейшая трещинка, поднимется молчаливое большинство и сметёт действующую власть к такой-то бабушке…

Рудаков: Если Вы говорите про так называемую «болотную оппозицию», прозападную, то их надежды напрасны.

Люди-то вовсе не в западную сторону собираются поворачиваться, а в прямо противоположную. Не случайно, что такие непредсказуемые победы одерживают коммунисты — Локоть на выборах мэра в Новосибирске, Левченко — на иркутских губернаторских.

Если народ хочет реформ, то скорее социалистических, а не либеральных…

Васильев: Про непредсказуемые победы можно и другие примеры привести: Урлашёв в Ярославле, Ройзман в Екатеринбурге. Явно же не коммунисты.

Тимаков: Конечно, не коммунисты. А кто они? Либералы разве? Они же не ассоциировали себя с либеральной партией, когда шли на выборы.

То, что Локоть и Левченко коммунисты — это сразу было понятно. А Урлашёв и Ройзман баллотировались как тёмные лошадки,- в идеологическом смысле слова. Просто беспартийные кандидаты, просто свои местные ребята, просто замена надоевшим чиновникам.

Будь они кандидатами либеральной оппозиции, вряд ли бы их ждал такой успех.

Рудаков: Очень хорошо же видно, что вторыми после «единороссов» идут везде либо коммунисты, либо ЛДПР. Они набирают десятки процентов, и их партии набирают десятки процентов. А либеральные партии выглядят совершенными маргиналами.

В Костроме ПАРНАС набрал 2 процента. «Яблоко», самая известная из либеральных партий, тоже недалеко ушла от этого показателя. В масштабах областей они вообще проседают, и только в областных центрах набирают сколько-нибудь. Но их лучшие результаты — в Томске, во Владимире — около пяти процентов. По сравнению с 36 процентами, которые получил Левченко в первом туре — пренебрежимо малая величина.

Васильев: Так они и считают, что их электорат — это молчуны. Ходят на выборы единороссы, коммунисты, жириновцы, а либералы сидят по кухням. Но вот грянет гром, выйдут они с кухонь, и вся Россия превратится в Болотную площадь!

Тимаков: Все маргиналы себя тешат тем, что их сторонники просто не ходят на выборы. Так считают и либералы, и нацисты, и просто всякие чудаки.

На самом деле предпочтения пассивной части электората не очень сильно отличаются от предпочтений активной. Конечно, сторонников действующей власти среди молчаливых меньше, чем среди голосующих, но они там тоже есть. Вот примерный образ мысли молчаливого лоялиста: «пусть себе правят, я за, мня всё устраивает. Ну, или почти всё. Но на выборы я не пойду, они и без меня хорошо изберутся, а мне некогда по участкам бегать. Я лучше бельё постираю или фильм в 3D посмотрю».

А критики власти среди молчунов распределены пропорционально открытой, голосующей части электората. Если коммунисты и жириновцы набирают в десять раз больше голосов, чем либералы, то среди людей, игнорирующих выборы, должна быть примерно такая же пропорция.

Другое дело, что у либералов больше шансов «развести избирателя». Поскольку у них сильное влияние в СМИ, то в момент каких-то потрясений, когда народ будет в замешательстве, они могут вбросить «тёмных лошадок» и увлечь за собой своих же идейных противников под лозунгами перемен.

Так было с Ельциным. Если бы Ельцин открыто заявил либеральную программу, он никогда такой ажиотажной популярностью бы не пользовался. Он прошёл просто как свой мужик, на желании перемен. Потом только оказалось, что мужик совсем не свой, а их, да было поздно…

Рудаков: Сейчас многое изменилось. Тогда люди с восторгом смотрели на Америку, на Запад, а потом разочаровались, и теперь готовы к развороту с Запада на Восток.

То, что коммунисты побеждают в сибирских регионах,- в Новосибирске, в Иркутске,- можно расценить и как фактор привлекательности «китайского пути». Успешное развитие экономики по такой госкапиталистической, централизованной модели может служить примером.

Васильев: Не хотите ли Вы сказать, что победу Левченко китайские товарищи по коминтерну организовали?

Рудаков: Иркутская область не граничит с Китаем, они разделены Монголией. Китайцы, если бы у них были такие замыслы, начали бы с Амурской области и Приморья.

Васильев: Ну, Псковская область тоже с Америкой не граничит, а совсем далеко. Американцы же Шлосберга поддерживают!

Рудаков: Нет, активности КНР при поддержке КПРФ пока не обнаруживается. Китай, в отличие от США, в нашу политическую жизнь до сих пор активно не вмешивался. Просто КПРФ в своей агитации часто использует ссылки на китайскую модель, доказывающую экономическую эффективность рыночного социализма (или, что одно и то же, капитализма с доминирующим госсектором). Кстати, на уровне межпартийного сотрудничества Коммунистическая партия Китая взаимодействует с «Единой Россией», а вовсе не с КПРФ.

Васильев: Собственно, а зачем им поддерживать КПРФ? По соображениям идейного родства? Да сейчас уже непонятно, на что больше похожа Коммунистическая партия Китая — на КПРФ или на «Единую Россию»? Совершенно прагматическая организация…

ПЕРСПЕКТИВА ДВУХПАРТИЙНОЙ СИСТЕМЫ

Васильев: Ну хорошо, рука Большого жёлтого брата в Иркутске не просматривается. Тогда ответьте мне на вопрос: как вообще Кремль допустил поражение своего выдвиженца?

Ведь Сергей Ерощенко специально пошёл на досрочные выборы, чтобы проскочить на послекрымской патриотической волне, когда народ готов закрывать глаза на многие грехи действующей власти.

И после первого тура, когда ему не хватило всего там каких-то десятых долей процента, «Единая Россия» могла насесть на эту территорию, перекрыть весь кислород оппозиции, денег там влить миллиард лишний, но не допустить опасного прецедента…

Рудаков: Похоже, в Кремле сознательно решили не перегибать палку и предоставить Левченко шанс. Во всяком случае, ему дали эфирное время и он, уже после победы, благодарил за равный доступ к электронным СМИ. А штаб «Единой России» сразу признал победу конкурента и направил свои поздравления.

В девяностые и нулевые годы такой джентльменский исход соперничества с коммунистами был невозможен. Там бы после выборов продолжалась непримиримая информационная война, и успешный кандидат КПРФ вместо поздравлений получил бы хорошую порцию компромата.

Васильев: С чем же связано такое примирительное настроение?

Рудаков: В конкретном случае с Иркутском, наверное, победа оппозиционного кандидата сильно подняла престиж России. Все в мире увидели, что у нас проходят выборы, и на них может побеждать оппозиция. В России есть сменяемость власти.

Как раз незадолго до Иркутска Алексей Навальный проводил в Марьино митинг за сменяемость власти, а ему — пожалуйста, у нас есть сменяемость! Если люди хотят перемен, то меняют, а если не хотят — это их право сохранять прежних руководителей. Сменяемость ради сменяемости, вопреки воле граждан, это же бессмыслица.

Васильев: Может быть, мягкое отношение к оппозиции в Иркутске — это в какой-то мере уступка после амурского скандала, когда ЛДПР оспаривала результаты выборов? Может, Кремль дал команду: выборы вести чисто, чтобы не повторить конфликтную ситуацию?

Тимаков: Вполне вероятно. Развитие любой политической системы происходит как результат подобных вызовов и ответов. Есть давление — есть перемены. Давление в допустимых пределах — система эволюционирует, Давление становится чрезмерным — система сопротивляется и начинает деревенеть, закосневать. Нет давления — тоже закосневает, заболачивается.

В этом плане демарш фракции ЛДПР в Госудме больше дал для развития русской демократии, чем вся деятельность непримиримой оппозиции.

Но я хотел бы вернуться к теме примирения власти с коммунистами. В их отношениях произошёл действительно тектонический сдвиг.

Васильев: КПРФ критикуют как ручную оппозицию…

Тимаков: Ручная — это слишком, это несправедливо… Скорее, консенсуальная. То есть, между партией власти и КПРФ есть консенсус, есть общее понимание каких-то принципиальных вопросов. Например: революции быть не должно, заигрывания с иностранными силами быть не должно, по Крыму и Донбассу выступаем единым фронтом, на Олимпиаде болеем за своих и т. д.

Но это не странность какая-то, не отклонение — такое общее понимание между властью и оппозицией. Это нормальный национальный консенсус, который существует в любой стране, где не пахнет гражданской войной.

В девяностые годы ведь было как? Многие люди, и я в том числе, воспринимали власть как оккупантов, которые захватили нашу страну и ведут её к гибели. А коммунисты виделись как такие партизаны, как часть движения сопротивления, которое борется с оккупантами. И с другой стороны фронта тоже видели в оппозиции непримиримых врагов. Над нами довлела логика гражданской войны.

Теперь же врагами считаются только те, кто ходит в Госдеп за печеньками. А коммунисты, как и «единороссы» — плохие ли, хорошие ли — но свои. Возник общенациональный консенсус, который вообще-то является основой любой стабильной демократии. Потому что в норме, какая бы партия не пришла к власти, страна должна защищать свои национальные интересы и двигаться по какой-то общей, согласованной колее, а не разворачиваться каждый раз на 180 градусов. Без этого никакой демократии быть не может, только разруха.

Я считаю благом для России, что оппозиция стала консенсуальной, что у неё есть общие с властью понятия. Недоволен этим может быть лишь тот, кто хочет столкнуть русских лбами, столкнуть страну в состояние гражданской войны.

Рудаков: По-моему, в стране складываются предпосылки для появления двухпартийной системы. Есть два наиболее популярные общественные модели, которые олицетворяют нынешние «Единая Россия» и КПРФ. Третья крупная партия, ЛДПР — это, скорее теартр одного актёра, а радикальные либералы для России — это примерно то же самое, что Найдер для Америки. В принципе, в любой стране есть антисистемные политики, способные взять несколько процентов. Но не более.

Возникновение такой двухпартийности просматривалось ещё в начале нулевых, но в то время победила установка на централизацию власти. Роковую роль сыграл и опыт событий «оранжевой революции» на Украине в 2004 году, где партии играли важную роль. Однако во время госпереворота 2014-го года движущей силой были вовсе не партии, а молодежные экстремистские группировки. Тогда, видимо, стало понятно, что дело вовсе не партиях…

Тимаков: Искусственными мерами можно сопротивляться естественным процессам, и довольно долго, но рано или поздно естество возобладает, естественный ход истории возьмёт своё.

В России, в самом деле, популярны две общественные модели, уходящие корнями в наше прошлое: одна в советское, другая в дореволюционное. Они обе предполагают авторитарную власть, но сильно разнятся в социальной политике. Советская модель основана на имущественном равенстве, а дореволюционная — на сильной стратификации, вплоть до сословной. Вот вам и ментальная база двух партий.

Васильев: Возможно ли на их основе возникновение двухпартийной системы?

Тимаков: Думаю, что нет. Повторяю, обе партии авторитарны, нацелены на наличие несменяемого общенационального лидера, и потому обеспечить безболезненную сменяемость федеральных президентов, как в США, не смогут.

Наше общество — это общество-семья, где присутствует идеал отца. Политический идеал, в том числе. Смена отца, изгнание отца — всегда трагедия для семьи. Но вот если в России будет несменяемый общенациональный лидер, дистанцированный от партий, то сменяемость губернаторов, мэров, депутатов обеспечить вполне возможно.

Партий в таком случае может быть не две, а больше,- их и будет больше,- но они все должны придерживаться общенационального согласия и не претендовать на смену государственного лидера. Такая схема демократии в России вполне может работать.

Васильев: Да это же конституционная монархия!

Тимаков: Назвать можно и так, как угодно можно, но это схема, которая для современной России наиболее органична. Оппозиция сможет на равных конкурировать с партией власти, если она будет не «оппозицией Его Величеству», а «оппозицией Его Величества». Тогда возможна и конкурентность, и сменяемость. Такую формулу семейной демократии пытались в своё время предложить кадеты, но было уже поздно — революционная ситуация перезрела, и новая система рухнула, не успев сложиться.

Рудаков: Сами же кадеты этой формуле не соответствовали, подрывая авторитет монархии.

Васильев: Себе на голову…

ОТКУДА ВЗЯЛСЯ КРАСНЫЙ РЕНЕССАНС

Васильев: Но я Вас ещё об одном хотел спросить. Всё-таки Иркутск никогда не был «красным поясом». В 1996 году голосование иркутян по паре Ельцин-Зюганов вполне адекватно среднероссийским цифрам. В 2003 году за КПРФ отдали голоса чуть больше 16% жителей области — ниже среднего по стране.

А вот парламентские выборы 2011 года — у КПРФ в регионе уже 27,79%. А в 2015 кандидат компартии берёт 36% в первом туре, и побеждает во втором! В чём причина «красного ренессанса»?

Рудаков: В обществе существует запрос на социальную справедливость, особенно остро это ощущается в крупных городах, в мегаполисах, региональных центрах. Отметим, что самом Иркутске Левченко набрал гораздо больше голосов, чем в среднем по региону. Городское население, которое считается более образованным, более передовым, всё активнее поддерживает именно лево-патриотическую, а не либеральную оппозицию.

Тимаков: Я ещё помню выборы на рубеже веков, когда Союз правых сил и иже с ними убеждали нас, что за коммунистов голосуют только старые дедушки и бабушки, такие, почти выжившие из ума, которые тоскуют по своей ушедшей юности. А вот умрут старички, и будет новая молодая Россия целиком стоять за либералов.

А сейчас, если судить по электоральной статистике, выходит, что сторонники СПС ушли в мир иной, а коммунисты живее всех живых.

По сравнению с девяностыми годами электоральная база КПРФ сильно изменилась. В то время «красный пояс» охватывал «старые регионы» — старые и возрастном, и в историческом смысле. Это были в основном аграрные области, сельские районы с консервативно настроенным населением. А Сибирь, Дальний Восток, крупные города коммунистов не поддерживали.

Сегодня консервативный избиратель поддерживает в основном «Единую Россию», он привык к этой жизни и не хочет перемен. А у КПРФ всё больше сторонников-реформаторов, что видно по сдвигу её электората в города, в областные центры. И в Сибирь, в том числе, где отобран народ более динамичный — поскольку либо их предки, либо они сами когда-то покинули насиженные места и отправились за тысячи километров.

Рудаков: Наверное, за прошедшие годы люди сделали вывод, что социализм не так плох, как казалось в перестройку. Появилась возможность сравнить, сделать выводы.

Очень острый запрос стоит на социальную справедливость. Сильное социальное расслоение, появление «нового дворянства», которое свысока смотрит на «плебеев», раздражает народ. А социальная справедливость это всё-таки конёк коммунистов.

Кроме того, в последнее время к советской эпохе стало более спокойным отношение в искусстве. В кино начали более объективные фильмы снимать, ослабла истеричная антикоммунистическая пропаганда. Если «Московская сага» или «Утомлённые солнцем» — это была явная чернуха, где советский строй ровным чёрным цветом вымазан, то «Чкалов», например, или «Чапаев» — вполне себе взвешенные вещи, где присутствует правда разных сторон.

Васильев: Я заметил, что прекратилась обязательная десталинизация. Сталина уже не как кровавое чудовище показывают, а с достоинствами, с недостатками. Что-то человеческое уже проглядывает. Видимо, наступило пресыщение антикоммунизмом, и советский строй снова вызывает ностальгию. Не зря газмановский слоган: «Сделан я в СССР» стали на майках печатать!

Тимаков: Ностальгию вызывает даже не коммунизм, как таковой; не общество, устроенное по Ленину и Марксу. Ностальгию вызывают те положительные моменты, которые были в СССР и которые в принципе присущи русскому народному сознанию.

Во-первых, ощущение великой державы с мировой миссией. Во-вторых, нравственное устройство общества, где не было рекламы разврата, не было культа богатства, где создавалась замечательная чистая культура. Очень христианская, кстати, культура, в духе тысячелетнего православного идеала. И в третьих, целевое развитие экономики, лидерская роль государства в техническом развитии. Такая проектная экономика тоже не только к советскому периоду относится, таким подходом ещё Пётр Первый прославился, но в СССР проектное развитие достигло апогея.

Вот это всё вместе — классические черты русского общества, которые были развиты в СССР, разрушены в девяностые годы и со скрипом восстанавливаются сегодня. Но темпы этой русской реставрации не могут всех устроить, многие хотят большего — тем более, что советский опыт ещё не забыт. А обращаясь к советскому опыту, естественно, обращаются и к КПРФ. Поэтому в красном ренессансе нет ничего удивительного.

Васильев: И в скором будущем возможно восстановление социалистического строя?

Тимаков: Не думаю, что всё зайдёт так далеко. Да и не надо восстанавливать то, что уже рухнуло, надо строить более прочное здание.

А вот вектор реформ, связанных с возрождением ряда оставленных практик, видится реально. Не тотальное планирование, а только в ключевых отраслях. Не упразднение частной собственности, но повышение социальной ответственности богатых.

В политической сфере мы сильно продвинулись к общенациональному консенсусу. Надо также искать его в сфере социально-экономической, к чему упорно подталкивают нас итоги выборов. В том числе иркутских.