Убиты под Ржевом | Продолжение проекта «Русская Весна»

Убиты под Ржевом

… С заснеженного поля поднимаются бойцы, кто с винтовкой наперевес, кто с автоматом бегут к близкой и такой далекой околице деревни. Свистят трассеры, заполняя воздух светящимися тире, ухают взрывы артиллерийских снарядов, люди падают, падают, падают, но бегут. Летят оторванные руки, ноги, раненому бойцу, которого политрук буквально за руку поднимает за собой в атаку, отрывает нижнюю половину туловища вместе с ногами. Но бойцы все-таки добегают до окопов, в которых сидят немцы, и сваливаются в них, заходясь в жестокой рубке, месилове, когда ничего, кроме инстинкта выживания, уже не остается. Выстрели первым, ударь первым, заколи, рубани, убей. Где-то на поле остался потрясенный и так и не пришедший в себя молодой солдатик, держащий в руке отлетевшую от шапки звездочку. Он стоит на коленях, зажав эту звездочку в кулаке и явно не может понять, где он, что с ним, что вообще все тут делают. Он так и умрет, оставшись лежать среди других таких же трупов, сраженный шальной, неприцельной, несправедливой к нему очередью. А для кого это все происходящее справедливо? Справедливость лишь в том, что деревню все-таки взяли. Перемешав трупы своих и немцев.

— А вообще-то, можно сказать, деревню дуриком взяли, — скажет, устроившись на отвоеванной у фашистов линии обороны солдатик (рядовой Мачихин). — Если по-честному живым мясом протолкнулись.

А режиссер фильма «Ржев» Игорь Копылов признается по окончании ленты, что вся эта атака, которой нет в повести Вячеслава Кондратьева «Искупить кровью», ставшей основой для киноленты, снята для того, чтобы слова Мачихина не звучали просто так, а были подкреплены, имели под собой достаточные основания. У Кондратьева в повести, вообще, нет описания батальных сцен. А, смотря «Ржев», поневоле вспоминаешь «Спасти рядового Райана».

Если вы не читали повесть Кондратьева до того, как пойдете на фильм «Ржев», можете пока и не делать этого. Поскольку это два самостоятельных произведения. И, редкий случай, когда кино оставляет гораздо более хорошее впечатление, чем литературный первоисточник. Во всяком случае, лично у меня. Речь не только о том, что у героев иные предыстории, нежели повести, другие поступки, хотя и это тоже присутствует. Сам смысл, пафос повести и фильма различаются, как земля и небо. У Кондратьева беспощадная бессмысленность происходящего, тупые карьеристы командиры, особист, вообще, сволочь пьяная, прикрывающаяся солдатами. У Кондратьева все беспросветно, свои убивают своих, осмысленно и без всякого смысла, самострел и дезертирство.

Конечно, было такое на той войне. На любой такое бывает. И даже более страшные вещи случались, чем в «Искупить кровью». Как, например, когда при контратаке немцев при нашей первой неудачной попытке освобождения Харькова, расчеты 57-миллиметровых пушек на одной из позиций, не обращая внимания на идущие на них немецкие танки, расстреляли прямой наводкой роту боевого охранения своей батареи, которая оставила свои позиции и организованно пошла сдаваться, привязав к штыкам нательные рубахи. И только потом переключились на танки. Было. Столкнулись две позиции — изменников-хатаскрайников и защитников Родины. Это вам не «Освобождение» — киноэпопея, по-своему также гениальная. Это суровая реальность, вынужденная, но оправданная. Но у Кондратьева в повести все не просто «не благодаря», а повсеместно «вопреки». Что уж там говорить, если режиссер Копылов сам вспомнил после показа ленты, что автор повести в своих дневниках писал, что было тогда на войне и хорошее и «чувствовали себя братьями», но ему «вспоминается только плохое».

Фильм же совсем иной. Жесткий, динамичный, но оставляющий место для каких-то компромиссов, для осмысления и переосмысления. И тот же особист, личность прямолинейная, тупая и нервически дерганая, подозревающая всех и вся, в минуту откровения признается, что хочет, чтобы «закон был один для всех», и «чтобы «все было по закону». Особисты, вообще, для современного российского кино — благодатная нива. Особи, на которых наши кинодеятели оттаптываются вволю. Олицетворяющие собой карающую бездумную репрессивную машину, катком утюжащую больше правых, чем виноватых. С хрустом ломающих судьбы хороших людей. Вредители, одним словом, помощники фашистов. Еще более худшие, чем сами фашисты. Не смогли мимо этого клише пройти и тут. Правда, особист все же эволюционирует, становится человеком и даже благородный поступок совершает, отпуская солдата. Но неотвратимо гибнет. Что логично, как ему в комбайн по перемолке костей человеческих возвращаться человеком. Зато объясняет нелогичность его расстрела немцами: при возможности взять в плен начальника Особого отдела (идентифицировать по фуражечке-то никакого труда) никогда бы они не расстреляли его просто так — тут тебе и отпуск, и звание, и Железный крест с почетом и уважением. Так у автора повести и немцы не дураки, чтобы мимо своего счастья так пройти (а потому особиста стреляют свои же), а сам он, вообще, законченный подонок-НКВДшник. Но это мелочи. Это я, грубо говоря, привязываюсь уже, как к столбу. Потому что страсть как надоели заботливо вылепляемые нашей нынешней богемной литературной и прочей культурной элиткой образы подонков НКВДшников, СМЕРШевцев контрразведчиков и прочие сволочи в форме, как выразился один известный либерал, «менее красивой, чем у СС». Которые мешали своими преступлениями настоящим героям из уголовников и штрафбатовцев одолеть Гитлера уже в первый год войны.

Слава Богу, в «Ржеве» этого нет. Практически. Не считая пары-тройки фраз — реверанса в сторону автора повести. И даже бессмысленное в повести посылание остатков роты на верную смерть самодурством комбата (кстати, в повести майора, а в фильме — подполковника, что тоже некоторый перебор, поскольку в условиях дефицита старших офицеров подполковник в те годы — это, как минимум, комполка) вновь завоевывать оставленную деревеньку, от которой не осталось ни одного целого бревна, в фильме обретает смысл, подобный тому, что обрек на гибель и подвиги солдат и командиров в «Батальоны просят огня».

И они идут вновь к этой деревни, уходят от нас молчаливые, мрачные, решительные. И, хотя понятно, что все погибнут (действие происходит зимой 1942-го, и бои тут продлятся еще больше года, до весны 1943-го, и сотни тысяч лягут в землю), ощущение того, что они идут не к этой разрушенной и убитой деревеньке, а за горизонт, к Берлину, до которого непременно дойдут, не покидает тебя до последнего кадра. Как и уверенность, что смогут, что дойдут. Вопреки всякой логике. То ощущение, которого не остается после прочтения повести.

Хорошее кино.

4 170