Анна Долгарева: русские слышат, как ангелы поют
Летом я ездила на Соловки — не туристкой, а потрудиться в монастыре. Я была на этом архипелаге и раньше — но туристкой: ходила по Анзеру, куда сравнительно недавно стали пускать женщин, гуляла по Заяцким островам, ездила на снегоходе на Секирную гору и Муксалму — в общем, с экскурсиями. Так складывается: некоторым людям Соловки входят в сердце беспримерно и глубоко, и невозможно не возвращаться снова и снова к стройному бледному собору, к вздыхающему Белому морю, к провалам озер и зарослям черники, густо рассыпанным по болотам, к размеренности церковной жизни, к упорядоченной строгости богослужений. Что мной двигало, когда я написала знакомой из паломнической службы с вопросом, как потрудиться пару недель, — не помню. Вероятно, что-то вроде промышления свыше: в моменте это казалось мне прекрасной идеей, но чем она была обусловлена? Я хожу на литургию — но не каждую неделю, я соблюдаю не каждый пост, я не каждый день молюсь утром и вечером: в общем, «захожанка». Так называют людей, вроде бы, верующих, но не являющихся частью жизни Церкви.
В книге «Соловки. Пейзаж российского разномыслия» протоиерей Вячеслав Умнягин, приводит, в частности, две цитаты о Соловках. Первая принадлежит религиоведу Теребихину: «На Руси остров являлся не только границей, разделяющей мировое пространство на потустороннее и посюстороннее, но и центром иного мира. Центральное местоположение острова в системе сакральной географии обусловило его превращение в центр монастырской жизни Русского Севера». Вторая — археологу Мартынову: «Соловецкие острова воспринимались древними как особое — сакральное — место, в котором как бы смыкаются два мира: реальный мир живых людей и ирреальный потусторонний мир». Запомните этот ключевой момент: граница живого и мертвого. Сакральная точка. Словно живая вода — это вода соловецких озер, которую без опаски можно пить и набирать во флягу, а мертвая — соленая вода Белого моря. (Вспомнилось, как я приехала зимой, когда на острове туго с продуктами, я не могла найти бутилированную воду, а та, что лилась из-под крана, отдавала хлоркой; тогда знакомый притащил мне пятилитровую бутылку воды, набранной из озера — и какой же вкусной она была!).
Но вернемся к моему послушанию. Я попала в Германовскую гостиницу — она находится в ста метрах от монастырских ворот и относится к монастырскому имуществу. Здесь могут за недорого остановиться паломники, которые приезжают на Соловки помолиться и покататься по экскурсиям — ну то есть, как я раньше. Я, человек, который, прямо скажем, мало что делает руками — питается пельменями и готовой едой из доставки, для генеральной уборки вызывает клинера — была поставлена на глажку. Машина стирает, а другая машина гладит, и все же: аккуратно сложить грязное белье паломников, загрузить в стирку, достать, протряхнуть, развесить, снять, снова сложить, прогладить и, наконец, сложить совсем красиво — в таком виде это белье будет раздаваться людям, которые приехали молиться на Соловки. В свободное время — можно гулять.
В первый же день я впала в отчаяние, провозившись до девяти вечера — и при этом старшая из сестер, работавших в гостинице, мне помогала. Следующий — то же самое: бесконечные простыни и пододеяльники, не менее бесконечные наклоны к ним (к вечеру начинало ломить спину). На прогулки, естественно, времени не хватало. И я в отчаянии задалась вопросом, почему я выбрала именно такой странный способ провести две свободные недели: неужели не оплатила бы две недели в гостинице — зато была бы свободна, могла бы сколько угодно гулять и ездить по экскурсиям?
Гладя пододеяльники, я думала, зачем это нужно — чтобы они были сложены одинаково, толстым краем кверху, почему это старшая так странно придумала, неужели кто-то это заметит и кому это вообще нужно?
Я не помню, в какой момент тихий бунт сменился во мне смирением, с которым пришло и понимание вещи, до которой рано или поздно доходит любой православный человек. Не для себя. Не для старшей. Не для паломников. Я делаю это во славу Божию, вот и все.
И в момент, когда приходит это озарение, таким простым выглядящее на словах, бесконечная глажка преображается — это уже не рутинная работа, но словно видна она через призму Софии, бесконечной Господней мудрости, о которой писали великие русские философы Сергий Булгаков и Павел Флоренский. Софии, которая «есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и благости Его» (Прем., 7:26). Она преломляет образ вещи, открывая в нем новые смыслы. По Булгакову, София — это «актуальное единство мира в логосе, связь всего со всем, мир божественных идей». И это, безусловно, стекло, призма, изменяющая лучи света и меняющая земное, одаряя его дыханием горнего — даже такую простую, земную вещь, как это бесконечная глажка.
Я пришла к ней через смирение и только через смирение. Мне, человеку гордому, раздражительному и достаточно тщеславному, тяжело было дойти до этого состояния — полагаю, тому, что оно пришло ко мне, способствовало пограничное, лиминальное состояние Соловков, сакрального, как уже говорилось, места, границы живого и мертвого, вобравшего память и размеренного святого монастырского бытия, и многолетней осады при царе Алексее, и духовных подвигов Зосимы, Германа и Савватия, и образцового лагеря СЛОН. Само это место способствует тому, что сознание, как пучок света, деконструируется, распадаясь на отдельные лучи, и потом собираясь заново, уже иначе.
Нет ничего более русского, чем смирение. Не было, кажется, ни одного крупного русского философа, который не писал бы о вечной женственности России как духовного эгрегора, и мало что так присуще женскому архетипу, как смирение. Как бы ни возражала против этого эмансипированная женщина двадцать первого века, за архетипом стоит не одна тысяча лет — он прописан существенно глубже уровня сознания и, хотя изменился за последнюю сотню лет мир, изменились мы, архетип остается неизменен. Не то чтобы мне нравился этот вывод в политическом плане — но оспорить его пока что не получается.
В русской философской мысли русское смирение противопоставляется западной гордыне на всем, кажется, промежутке изысканий. На смирении маленького человека базируется почти вся философия Достоевского. И он же делает следующий шаг: в великой Пушкинской речи подмечает еще одно базовое свойство русского человека — «всемирную отзывчивость», способность понять других лучше, чем они сами себя понимают.
Через свое смирение — евангельское, новозаветное, не скорректированное западным институтом рыцарства и дворянской чести — русский человек выходит в познание. И то, что познание является необходимым и важнейшим элементом постижения истины, — в этом сходятся мыслители от Чаадаева до Ильина. Но одно дело знать об этом, читать об этом, — и другое дело самому, будучи человеком двадцать первого века в непривычных условиях, прочувствовать, насколько яснее и прекраснее становится мир.
Дуб дерево. Россия наше Отечество. Я маленький человек с маленькими задачами — и сейчас моя задача прогладить пододеяльник, ровно и красиво сложив его. Это звучит просто, но тут-то и запевают ангелы!
Путь русского человека — через смирение, через отказ от притязаний на украшение собственного эго, через приятие воли и замысла Божьего постигать нечто большее, чем зашифровано в тленном трехмерном мире.
В итоге, правда, нам не живется спокойно — чем выше уровень постижения, тем выше уровень потребностей; и вот, нам уже недостаточно сытно поесть — надо изменить основы мироустройства к лучшему. Даже, впрочем, если отказаться от притязаний столь высоких, то остается болезненная русская тяга жить по справедливости, что, по большому счету, глобально тоже сложная задача в далеко не черно-белом мире.
Зато нам жить красивее, потому что мы слышим, как ангелы поют.
