Мы заметили, что вы используете блокировщик рекламы. Очень просим отключить его на этом сайте, потому что рекламные поступления важны для обеспечения техподдержки сайта!

Когда погребают эпоху, надгробный псалом не звучит

22.06.2020 - 13:402 745СОКОЛОВ Максим

Расчет советской дипломатии был на то, что Франция будет сражаться. Может быть не так упорно, как в первую войну, но во всяком случае не разлезется за месяц, как мокрая газета. Но 22 июня 1940 года Франция подписала капитуляцию перед Гитлером.

«Когда погребают эпоху, надгробный псалом не звучит». Так восемьдесят лет назад Ахматова отреагировала на известия о падении Парижа. Франция подписала капитуляцию 22 июня 1940 года. А 10 июня 1940-го (ровно через месяц после начала настоящей кампании, назвать так предшествующую странную войну затруднительно) правительство республики покинуло Париж, министры блукали и терялись, пока не достигли бальнеологического курорта Виши, а 14 июня в 5.30 утра немцы вступили в Париж, объявленный открытым городом.

Победный марш начался от станции метро Porte de la Villette (северо-восточная оконечность 7-й линии) и проследовал к центру города по rue (нынче avenue) de Flandres. Он прошел мимо станции метро Boulevard de la Villette, которую 10 февраля 1946 года переименовали в Stalingrad.

Муза истории Клио любит острые шутки. В победном июне 1940 года ни торжествующему немцу, ни униженному французу не могло прийти в голову, что через шесть лет в парижской топонимике появится Сталинград. Как признание того, что судьба Франции решалась на берегу Волги. Но оставим шутки Клио в сторону.

Само объявление Парижа открытым городом не было из ряда вон выходящим проявлением трусости и малодушия. Если мы вынесем за скобки Средние века и Возрождение, когда осады и штурмы городов, а также — в случае взятия — неистовый грабеж и насилия, были обыденным явлением, то начиная с века XVIII–XIX европейские нравы существенно расслабились. Желающих подвергать свою столицу ужасам ожесточенного штурма почти не находилось, и все европейские столицы побывали открытыми городами. Иные даже по несколько раз.

Единственным столичным исключением стала битва за Берлин. Там и штурм был до крайности ожесточенным, и к 30 апреля 1945 года город лежал в развалинах. В 1940-м требовать чего-то подобного от французов было бы слишком сурово. Тем более, что они не явили отчаянного мужества при защите Парижа ни в 1814-м (угроза Александра I бомбардировать город с высот Монмартра сразу произвела потрясающее действие), ни в 1815-м, ни в 1870 году, и почему вдруг они должны были нарушить давнюю традицию в 1940-м?

Опять же мы оставим вопрос о цене, которую пришлось заплатить за тогдашний «хенде хох». Парижское гестапо, облавы на евреев с последующей их депортацией в рейх на уничтожение — все это не красит. Во времена Франциска I говорили «Tout est perdu fors l’honneur» — «Все потеряно, кроме чести», тут же было наоборот — почти ничего не было потеряно (так сперва казалось), кроме чести. А стыд не дым, глаза не ест.

Современников поразило другое. Франция после Первой мировой войны считалась первой военной державой в Европе. О чем, например, авторитетно свидетельствовал гусар-одиночка с мотором (сейчас сказали бы блогер) В. М. Полесов: «Мне один видный коммунист говорил, что у них, ну как вы думаете, сколько аэропланов? — Штук двести! — Двести? Не двести, а тридцать два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов». Конечно, слесарь-блогер был горяч, но примечательно, что он отмечал именно величие Франции, а не какой-нибудь иной державы. При том, что с его-то энтузиазмом он мог хоть про величие Румынии говорить. Но нет — Франции.

И если бы только В. М. Полесов. Падение Парижа стало колоссальным сюрпризом для всех державных вождей. И для самого Гитлера, и для Черчилля, и для Сталина. Для последнего, может быть, особенно. Большевики, как люди старшего (по состоянию на 1940 год) поколения, помнили Великую войну, как она называлась во Франции, помнили упорство пуалю, стойко сражавшихся в 1914–1918 годах и вынесших на себе основную тяжесть войны.

И расчет советской дипломатии был на то, что Франция будет сражаться. Может быть не так упорно, как в первую войну, но во всяком случае не разлезется за месяц, как мокрая газета. А значит, будет сковывать Гитлера. «На Западном фронте без перемен» — это давало бы СССР выигрыш времени.

Но вот в июне 1940 года выяснилось, что расчет был неверен. Франция оказалась не готова сражаться, в результате чего и Англия, и СССР (каждый порознь) стали перед необходимостью кумекать в совершенно новых обстоятельствах. 14 июня 1940 года прежние стратагемы можно было отправлять в макулатуру.

Гитлер в июне 1940-го, покорив Францию, чувствовал себя полным триумфатором и мог бы по примеру Ленина в Октябре сказать «es schwindelt» — «голова кружится». Отчего он и занялся победной символикой. Велел перегнать штабной вагон, в котором было подписано перемирие 11 ноября 1918 года, из павильона-музея на то самое место в Компьенском лесу, чтобы французские генералы прошли под ярмом именно там. После чего совершил триумфальный въезд в Париж, в котором он никогда до этого (и никогда после этого) не бывал, чтобы насладиться победой над вековечным врагом.

В Кремле веселья было меньше. Холодное дыхание будущей войны — причем на совсем не выгодных условиях — обдало вождей пролетариата. 22 июня 1940 года Франция подписала капитуляцию. 24 июня Гитлер прибыл в Париж. 26 июня Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Фактически — о военизации рабочей силы.

До 22 июня 1941-го оставался год.

Выбор читателя

Топ недели